— Легкие чистые, — подтвердила Виктория, осматривая срезы.

Органы брюшной полости. Печень чуть уплотнена, признаки жирового гепатоза — обычное дело. Желудок пуст, слизистая без эрозий и язв, запаха химии нет. Поджелудочная без признаков некроза. Почки — нефросклероз, но опять же, возрастной, не смертельный.

Мы работали слаженно, как часы. Я резал, она ассистировала, потом поменялись. Виктория вскрывала черепную коробку уверенными движениями. Она работала пилой виртуозно, не повредив мозговую оболочку.

— Мозг, — сказала она, извлекая серое вещество. — Сосуды основания склерозированы, но аневризм не вижу. Кровоизлияний нет. Опухолей нет.

Мы стояли над расчлененным телом, перебрав каждый орган, каждый сосуд. И ничего. Абсолютно ничего, что могло бы объяснить мгновенную смерть.

Это был тупик.

Так называемое «отрицательное вскрытие». Ситуация, когда макроскопически тело выглядит здоровым, насколько это возможно в семьдесят восемь лет, но человек мертв. Обычно в таких случаях спасает химия или гистология — они показывают невидимые яды или микроинфаркты. Но у нас были связаны руки.

— Черт, — выругалась Виктория тихо. — И что писать? «Смерть от старости»? Комиссия нас засмеет. Такого диагноза не существует.

— Сердечная недостаточность неуточненная? — предложил я без энтузиазма. — Диагноз-помойка, куда спихивают всё непонятное.

— Слишком просто. На олимпиаде так не делают. Тут должен быть подвох.

Я огляделся. Другие пары тоже выглядели озадаченными. Дубов яростно жестикулировал над своим столом, что-то доказывая Марии. Андреев вытирал пот со лба, глядя на кишечник своего «пациента» с видом полной безнадежности.

Что досталось нашим коллегам оставалось только гадать.

— Виктор, — позвала меня напарница. — Ты же говорил, что у тебя мозги вместо магии. Включай их. Что мы упустили?

Я посмотрел на тело старика.

Что мы упустили? Мы проверили всё. Механической асфиксии нет — подъязычная кость цела, кровоизлияний в странгуляционной зоне нет. Отравление? Без токсикологии не доказать, но запаха нет, желудок спокоен. Электротравма? Кожа чистая, меток нет.

Может, рефлекторная остановка сердца? Но от чего?

— Он выглядит слишком… мирным, — пробормотал я. — Словно у него просто вынули батарейку.

— И что это нам дает? — скептически спросила Виктория.

— Это дает нам понимание, что стандартная логика здесь не работает. Либо это что-то очень редкое и хитрое, что не оставляет макроскопических следов, либо…

Либо причина лежит не в плоскости физиологии.

Шальная мысль пролетела в черепной коробке пущенной стрелой. А что если… что использовать магию?

Я поднял голову и посмотрел на объектив, висящий в углу зала.

Риск. Огромный риск. Слишком много свидетелей и всех вокруг.

Но если я сейчас сдамся и напишу «острая коронарная недостаточность», это будет провал. И, возможно, не только мой, но и Виктории.

Нужно действовать тоньше.

— Мне нужно подумать, — сказал я громко, чтобы это звучало естественно для записи. — Виктория, перепроверь пока кишечник на предмет инородных тел или странного содержимого. А я… мне нужно сосредоточиться.

— Хорошо, — кивнула она, хотя в ее взгляде читалось недоумение. — Думай, голова, шапку куплю.

Я подошел к головному концу стола и оперся руками о холодную сталь по обе стороны от головы трупа, после чего склонился, словно вглядываясь в черты лица покойного.

Поза выглядела как поза уставшего хирурга, который пытается собрать мысли в кучу. Ничего подозрительного. Просто человек устал и думает.

Я закрыл глаза.

Глубокий вдох. Выдох.

Отсечь шум зала. Отсечь звон инструментов, бормотание коллег, гул вентиляции.

Мир за закрытыми веками изменился.

Я не открывал глаз, но «видел». Темнота сменилась серым маревом астрального плана.

Стены исчезли, превратившись в туманные границы. Живые люди — Виктория рядом, другие участники, комиссия — вспыхнули яркими факелами. Их психеи пульсировали жизнью: оранжевые, желтые, красноватые сполохи эмоций, переплетения энергетических каналов. Я чувствовал их напряжение, их азарт, их страх.

А передо мной, на столе, лежал мертвый человек, чья психея уже почти растворилась в Энергии Мира.

Я осторожно, стараясь не выдать себя ни единым движением физического тела, выпустил вперед ментальное щупальце. Оно скользнуло вниз, к тому месту, где у старика еще недавно была полноценная душа и, прикоснувшись, синхронизировала наши сознания.

И пока щупальце тянулось, мой разум окутали странные мысли.

«А что, если это ловушка?» — шептал голос паранойи.

Слишком уж гладко все шло. Абсурдный первый тест, который я прошел с блеском, отвечая в стиле шизофреника. Идеальный второй этап. И теперь — вот это. Тело без видимых причин смерти. Задача, не имеющая решения в рамках классической макроскопии.

Может быть, они знают? Может быть, Император, СБРИ или кто там дергает за ниточки этой кукольной олимпиады, специально создали такие условия? Условия, в которых обычный коронер сдастся, а человек с Даром… человек с Даром не устоит перед соблазном заглянуть за грань.

Это ведь идеальный полигон. Камеры, наблюдатели, стресс. Если я сейчас использую магию, засекут ли они всплеск? Есть ли среди членов комиссии «видящие» или приборы, фиксирующие возмущения на уровне магических эманаций?

Или, может быть, все проще? Может быть, это не тест на выявление «нелегалов», а негласное соревнование одаренных?

Я скосил глаза (мысленно, в физическом мире мои веки были плотно сомкнуты) в сторону соседнего стола. Дубов. Щеголь, пижон, весельчак. Есть ли у него сила? Или у тихой, уставшей Марии Елизаровой?

Я ничего не знал о них. Виктория призналась в своем даре — физическом усилении. Это магия? Безусловно. Родовая, легальная или полулегальная, но магия. А остальные?

Если предположить, что нас всех здесь собрали не случайно…

«Бред, — одернул я сам себя. — Ты слишком много думаешь о заговорах, Виктор. Иногда сигара — это просто сигара, а труп — это просто труп».

Если я сейчас ничего не предприму, мы провалим задание. Напишем какую-нибудь чушь про «острую коронарную недостаточность» без морфологического подтверждения и поедем домой с позором. Меня-то этот вопрос волнует меньше всего, а вот Докучаев точно расстроится. И Виктория, думаю, тоже. Все же мы работаем в паре, а значит, ответственность за наш успех тоже лежит отчасти на мне. Она со своей стороны сделала все, что могла.

Я глубоко вздохнул. Что ж, была не была.

Я отбросил сомнения, позволяя привычному чувству «расширения» сознания захватить меня.

Мир вокруг растворился. Исчез гул вентиляции, исчез запах формалина. Осталась только пустота и тусклое, угасающее свечение остаточной памяти, привязанное к телу старика.

Это было похоже на то, как если бы я смотрел старую, выцветшую кинопленку.

Вот он лежит в постели. Темно. Тепло. Одеяло колется.

Чувство покоя. Глубокого, всеобъемлющего покоя.

Никакой боли. Никакого страха. Никакого удушья или спазма.

Он просто… устал.

Его сердце, старый, изношенный мотор, который честно отработал семьдесят восемь лет, вдруг решило, что с него хватит.

Один удар.

Пауза. Долгая, тягучая пауза.

Второй удар. Слабее. Тише.

И… всё.

Темнота.

Никаких теней убийц. Никаких ядов, сжигающих внутренности. Никакого электрического разряда.

Он просто заснул и перешел границу, даже не заметив этого. Смерть пришла к нему не как старуха с косой, а как старый друг, который положил руку на плечо и сказал: «Ты прожил замечательную жизнь, вырастил детей, понянчил внуков и каждому дал столько, сколько позволяли твои силы. А теперь пора отдыхать».

В ускоренном темпе я увидел почти всю его жизнь с рождения и на мгновение удивился. Это действительно был Хороший Человек с больших букв в каждом слове. Жил правильно, по чести. Жену любил, не изменял. На детей руки не поднимал, воспитывал словом и наставлением. И они, благодарные ему, отвечали взаимностью до последних дней его жизни.