— Может, все же, пусть останется мой смокинг? — с надеждой спросил я, когда мы перевалили за десятый вариант.

— Нет! — бунтовал отец вместе с примерщиком, обходя меня по кругу и цокая языком. — Мы найдем то, что нужно. Ты должен сиять, Виктор! Ты должен войти в зал и затмить всех этих провинциальных щеголей!

Продавец, видя, что клиент (то есть я) близок к тому, чтобы сбежать через окно в одних трусах, вдруг замер. Его глаза расширились, словно его осенило божественное откровение.

— Я знаю, что нужно! — воскликнул он и тут же, крутанувшись на каблуках, умчался прочь в гардеробную подсобку.

Оттуда в течение минут эдак пяти слышались звуки шуршания, переворачивания коробок, падения вешалок и явного кладовочного переворота. Казалось, он решил разобрать склад до основания.

— Интересно, — сказал отец, наблюдая за происходящим и постукивая пальцем по подбородку. — Он там решил вытянуть что-то из коллекции пятилетней давности, что ли? Если это так, то я позвоню его начальнику и устрою разнос. Старье моему сыну я не позволю впаривать, если это только не…

— Вот оно! — выскочил мужчина, запыхавшийся, с растрепанными волосами, но с триумфальным видом держа в руках плоский прозрачный чехол.

— Оно, — повторил отец, прищурившись. — Точно, что оно!

«Оно» оказалось костюмом, который даже в чехле излучал ауру чего-то особенного. А когда продавец расстегнул молнию и бережно, как музейный экспонат, извлек пиджак, я не скажу, что потерял дар речи, но точно был впечатлен.

Это был костюм невероятного, сложного цвета. Не просто синий или голубой. Это был цвет летнего неба перед самым закатом, когда синева становится глубокой, насыщенной, с едва уловимым фиолетовым подтоном. Ткань — тончайшая шерсть с добавлением шелка — матово светилась под лампами, переливаясь благородным, сдержанным блеском.

Крой был безупречен. Итальянская школа в ее лучшем проявлении: приталенный силуэт, четкая линия плеч, зауженные лацканы, обшитые тонкой строчкой ручной работы. Пуговицы были сделаны не из пластика, а из перламутра, окрашенного в тон ткани, и ловили свет, играя бликами.

Я надел его. Ткань легла на плечи легко. Брюки сели идеально по длине, не требуя никакой подгонки. Я застегнул пиджак, поправил манжеты белоснежной рубашки, которые выглядывали ровно на полтора сантиметра, как и положено по этикету, и посмотрел в зеркало.

Из отражения на меня смотрел не уставший коронер и не бывший пьяница. На меня смотрел аристократ. Высокий, статный, уверенный в себе мужчина, одетый так, словно весь мир принадлежит ему по праву рождения. Цвет костюма удивительным образом подчеркивал цвет моих глаз, делая их ярче и глубже, а строгий крой скрывал усталость и добавлял фигуре элегантности.

— Вот, — выдохнул отец, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость. — Теперь я вижу своего сына. Виктор, это… это превосходно.

Продавец стоял рядом, сияя так, будто только что лично короновал императора.

— Берем, — сказал я, даже не спрашивая цену. Потому что в этом костюме я чувствовал себя готовым не то, что к приему у Муравьевых, а хоть к аудиенции у самого Господа Бога из своего мира, если он надумает задать мне вопросы каким образом я оказался здесь после смерти.

И я, честно говоря, хочу задать ему даже спустя столько времени, тот же вопрос.

Мы покинули «Столичную Моду», нагруженные фирменными пакетами и кофрами. Отец выглядел уставшим, но довольным, как полководец после успешной битвы, где трофеем стали не вражеские знамена, а безупречные итальянские лекала. Я же просто радовался, что этот марафон закончился и я могу наконец-то вернуться домой.

В особняк мы прибыли, когда вечер уже окончательно вступил в свои права.

Стоило нам переступить порог, как нас встретила сцена, достойная обложки модного журнала. Алиса и Лидия, очевидно, решили не отставать от нас в вопросах подготовки и устроили свое собственное дефиле.

Алиса была в изумрудно-зеленом платье в пол, которое идеально подчеркивало рыжину ее волос и молочную белизну кожи. Лидия выбрала строгий, но бесконечно элегантный темно-синий наряд с открытой спиной, который превращал ее в холодную и недоступную королеву.

Отец замер в дверях, картинно прижав руку к сердцу.

— Какая красота! — воскликнул он с таким искренним восхищением, что девушки зарделись. — Я знал, что вы красавицы, но это… Это выше всяких похвал! Вы не просто леди, вы настоящие принцессы! Клянусь честью, я в жизни не видел ничего прекраснее!

Он рассыпался в комплиментах еще минут пять, кружа вокруг них, заставляя их поворачиваться, чтобы рассмотреть наряды со всех сторон, и нахваливая их вкус так, словно они сами сшили эти платья из звездной пыли, лунного света и прочих невероятных компонентов. Девушки смущались, улыбались и, кажется, окончательно растаяли под напором отцовского обаяния.

Затем наступила проза жизни. Праздничные наряды были убраны в шкафы до завтрашнего дня, их сменила удобная домашняя одежда. Ужин прошел быстро и без лишних церемоний — все устали за день, и разговоры текли лениво, касаясь в основном предстоящего приема. Вскоре мы разошлись по комнатам, чтобы набраться сил перед светским марафоном.

Суббота наступила неотвратимо.

Ровно в полдень наш кортеж с водителем, которого нанял отец, подкатил к кованым воротам имения графов Муравьевых. А нанял отец водителя по самой объективной, по его мнению, из причин, ведь «Виктор, ты не можешь вести машину в своем нынешнем костюме, это неприлично!»,

Погода благоволила: небо было чистым, того самого цвета, что и мой новый костюм, солнце играло на полированных боках дорогих автомобилей, уже заполнивших парковку перед особняком.

Мы вышли из машины. Отец, сияющий в своем графитовом костюме, тут же подставил локоть Лидии. Я, следуя его примеру, предложил руку Алисе. Рыжая, не прекращая бросать на меня смущенные взгляды с той самой ночи, все же встала рядом.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице к парадному входу. Вокруг уже слышался гул голосов, смех, звон бокалов и звуки живой музыки. Весь цвет феодосийского, общества собрался здесь.

Я остановился на верхней ступеньке, на секунду замешкавшись перед тем, как шагнуть в этот водоворот лицемерия, светских улыбок и интриг.

Вздохнул, поправляя идеально сидящий манжет пиджака цвета летнего неба. В голове пронеслась простая, но все же ироничная мысль: надеюсь, хоть в этот раз обойдемся без приключений…

На пороге, словно цербер в ливрее, стоял мажордом — сухопарый старик с безупречной осанкой и списком гостей в руках. Его лицо мне было незнакомо, хотя в имении Муравьевых я уже не первый раз.

Он окинул нашу процессию оценивающим взглядом.

— Ваши имена, господа? — произнес он голосом, лишенным каких-либо эмоций.

Отец даже не замедлил шага.

— Граф Андрей Иванович Громов, — бросил он небрежно, но веско. — С сыном Виктором и спутницами.

Мажордом на секунду замер. Его брови едва заметно дрогнули, ползком устремляясь вверх. Громов-старший здесь, в Феодосии, да еще и с сыном-изгнанником? Это была новость, достойная первых полос светских хроник. Он быстро пробежал глазами по списку, хотя я был уверен на сто процентов, что наши фамилии там были не то, что сто процентов, а тысяча.

— Конечно, Ваше Сиятельство, — мажордом поклонился, и этот поклон был куда глубже, чем того требовал протокол. — Добро пожаловать. Граф Муравьев ожидает вас. Прошу.

Он сделал жест рукой, и лакеи распахнули внутренние двери.

Мы вошли в бальный зал.

В нос ударила волна тепла, смешанная с ароматами тысяч живых цветов, расставленных в вазонах по всему периметру, и запахом воска от сотен свечей, горевших в огромных хрустальных люстрах под потолком. Электричество здесь, конечно, было, но аристократия любила играть в старину.

Зал гудел. Десятки, если не сотни людей, разбившись на группы, вели светские беседы. Звон бокалов, тихий смех, шелест платьев — все это сливалось в единый монотонный шум, который на мгновение стих, стоило нам появиться в дверях.