— Какое предложение?

— Отец готов… вложиться в вашу экспедицию. — Виттор достал из-за пазухи свёрнутую бумагу, скреплённую красной восковой печатью с гербом Крейгов — оскаленной волчьей головой. — Тысяча крон. Немедленно, без проволочек и условий отсрочки. В обмен на…

— На что? — Голос графа прозвучал ровно, без намёка на тот интерес, который он испытывал на самом деле.

— На моё участие в экспедиции. — Виктор развернул документ, положил на стол поверх смет и отчётов. — В качестве официального представителя семьи Крейг. С правом совещательного голоса в вопросах распределения находок и определения их ценности.

Граф не стал брать бумагу, даже не посмотрел на неё — продолжал смотреть на племянника, прищурившись, словно пытался разглядеть что-то за его лицом, за этой маской уверенной любезности.

— С чего вдруг такая щедрость? Насколько я помню, наши семьи не обменивались визитами вежливости последние… сколько? Пятнадцать лет?

— Семья, дядя. — Виттор пожал плечами с деланной небрежностью. — Мы ведь родственники, как-никак, хоть и не самые близкие. Кровь моей матери течёт в моих жилах, а она была Мирен до замужества. И потом… — он сделал паузу, словно обдумывая следующие слова, хотя граф не сомневался, что вся эта речь была отрепетирована заранее, — башня Старых находится на ничейной земле. Технически, во всяком случае — ни один из древних договоров не определяет её принадлежность. Если хранилище окажется достаточно ценным, а я уверен, что так и будет, неизбежно возникнут… вопросы. О правах собственности. О границах владений. О том, кому принадлежит найденное. Лучше решить их заранее, по-семейному, между своими, чем потом тратить годы на тяжбы и судебные разбирательства.

По-семейному. Ага. Как же.

Граф прекрасно понимал, что происходит — понимал с той кристальной ясностью, которую даёт многолетний опыт политических интриг. Крейг хотел засунуть своего человека в экспедицию — следить за каждым шагом, докладывать о каждой находке, а при случае — прибрать к рукам что-нибудь особенно ценное или, если находки окажутся достаточно важными, чтобы значительно усилить род Миренов, саботировать всё предприятие. Старый трюк, старый как сама политика.

Но тысяча крон…

— Мне нужно подумать, — сказал граф после долгой паузы, в течение которой Виктор стоял неподвижно, даже не переминаясь с ноги на ногу, — выучка у мальчишки была отменная, этого не отнять.

— Конечно, дядя. Я понимаю, что такие решения не принимаются с наскока. — Виттор снова поклонился, всё с той же выверенной до миллиметра вежливостью. — Я остановился в «Золотом оленёнке», это приличное заведение на Торговой улице. Буду ждать вашего ответа… скажем, три дня? Думаю, этого времени достаточно, чтобы обдумать все аспекты предложения.

Когда племянник ушёл, оставив после себя лёгкий запах дорогого одеколона и ощущение тщательно спланированной ловушки, граф долго стоял у окна, глядя в никуда и машинально потирая старый шрам на левой руке — память о давней стычке с людьми Крейга, случившейся ещё при его отце.

Тысяча крон — почти половина недостающей суммы. С учётом того, что Эдмар из торговой гильдии уже согласился на семьсот под залог будущих находок — жадный боров торговался три дня, выторговывая каждый медяк процентов, — этого хватило бы с небольшим запасом. Экспедиция могла выйти в срок, полностью укомплектованная и снаряжённая, готовая к любым неожиданностям.

Он мог отказаться от предложения Крейга, конечно. Мог найти деньги где-то ещё — продать что-нибудь из фамильных ценностей, которых и так осталось до обидного мало, взять заём у ростовщиков под совсем уж людоедский процент, который потом будет выплачивать до конца жизни. Или договориться с другими соседями, хотя все они были либо слишком бедны, либо слишком осторожны, либо слишком заинтересованы в падении рода Миренов, чтобы протянуть руку помощи.

Или — принять предложение и получить под боком шпиона, который будет докладывать каждый шаг враждебному соседу, каждое слово, каждое решение, каждую находку.

Но выбора, по сути, не было — он понимал это слишком хорошо. Без денег экспедиция не состоится, превратится в несбыточную мечту, в очередное «могло бы быть». Без экспедиции — не будет хранилища, не будет древних сокровищ, не будет шанса вырваться из долговой ямы. Без хранилища… род Миренов закончится, может, не сегодня, не завтра, но через поколение — точно. Долги сожрут всё, как сожрали уже десятки других родов, которые когда-то считали себя великими и несокрушимыми.

Граф тяжело опустился за стол, взял перо, обмакнул в чернильницу. Рука на мгновение замерла над чистым листом, но потом он решительно вывел несколько слов: «Принимаю. Условия обсудим завтра».

Мастерская алхимика Горана располагалась в подвале старого здания на самой границе Нижнего города — в том месте, где приличные люди старались не появляться после заката, а неприличные чувствовали себя как дома и вели свои тёмные дела под покровом узких переулков и вечно затхлого воздуха. Сырость въелась здесь в каждый камень, в каждую балку, в каждую щель между досками пола; полумрак царил даже в полдень, потому что окна были заложены кирпичом ещё предыдущим владельцем, а свечей Горан жалел — воск стоил денег, которых у него вечно не хватало. Запах же, витавший в помещении, был таким густым и многослойным, что нормальный человек сбежал бы, не оглядываясь, после первого же вдоха — смесь серы, аммиака, гниющих растений, горелой шерсти и чего-то неопределимого, но очень вонючего.

Для Горана всё это составляло идеальные рабочие условия.

— Девка, склянку! — рявкнул он, не оборачиваясь от котла, в котором булькало что-то мутно-зелёное и подозрительно шипящее.

Ученица — семнадцатилетняя девчонка по имени Лира, с вечно перепачканными сажей руками, взлохмаченными волосами неопределённого цвета и выражением хронической обречённости на бледном остром лице — метнулась к шкафу, заставленному десятками склянок, бутылок, фиалов и сосудов самых причудливых форм.

— Какую, мастер?

— Синюю! С жёлтой пробкой! Ту, что справа от черепа! — Горан нетерпеливо взмахнул рукой, не отрывая взгляда от котла. — Нет, не этого черепа, другого черепа, сколько раз тебе говорить! Да не эту склянку, дура безмозглая, ту, что рядом!

Склянка наконец нашлась — мутное синее стекло, залапанное жирными пальцами, с выцветшей этикеткой, на которой корявым почерком было нацарапано что-то неразборчивое. Содержимое было передано с надлежащей осторожностью, и Горан одним точным движением выплеснул его в котёл, бормоча под нос формулу, которую знал уже тридцать лет.

Жидкость внутри немедленно отреагировала — сменила цвет с мутно-зелёного на ядовито-оранжевый, испустив облачко едкого пара, потом на нежно-голубой, почти красивый, и Горан уже позволил себе затаить дыхание в предвкушении успеха… а потом смесь взорвалась. Не сильно — так, хлопок и облачко вонючего дыма, от которого защипало глаза и запершило в горле, но достаточно, чтобы забрызгать лицо алхимика и оставить на потолке очередное чёрное пятно копоти.

— Дерьмо, — констатировал Горан, вытирая лицо рукавом и размазывая сажу по лбу и щекам. — Опять дерьмо собачье.

— Может, стоит попробовать меньше серной соли? — осторожно предложила ученица, которая успела отскочить в угол и теперь выглядывала из-за груды пыльных книг. — Мне кажется, в прошлый раз реакция была не такой бурной, когда вы добавляли половину обычной дозы…

— А может, тебе стоит попробовать меньше лезть с непрошеными советами? — огрызнулся алхимик, но без особой злости — скорее по привычке, чем от настоящего раздражения. Он уже давно свыкся с неудачами, которые преследовали его последние годы с такой регулярностью, словно кто-то наложил на его работу проклятие бездарности. Последние три года все его исследования неизменно заходили в тупик с неотвратимостью налоговых сборов — каждая многообещающая идея оборачивалась пшиком, каждый эксперимент завершался взрывом, дымом или, в лучшем случае, бесполезной серой жижей.