— Маш… ты бледная. — Его пальцы коснулись моей щеки. — Что случилось? Портной? Он тебя расстроил?

— Нет, нет, — поспешно заверила я, делая шаг назад, но он не отпускал. — Просто устала. Бесконечные примерки, булавки… Всё хорошо, правда.

Но он не слушал. В его взгляде читалось то самое, знакомое мне упрямство князя, который уже принял решение. Прежде чем я успела что-то возразить, он резко, но аккуратно подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, обвив его шею.

— Белет!

— Ты голодная, — заявил он без тени сомнения, неся меня по коридору в сторону личных покоев, а точнее — в небольшую уютную столовую, которую мы использовали, когда не было официальных приёмов. — Наверняка весь день возилась с платьем и ничего не ела. Нельзя. Сейчас подадут. Мясо, суп, что-нибудь сытное.

Он вошёл в столовую, где в камине уже потрескивали поленья, и усадил меня в мягкое кресло во главе стола, как какую-то драгоценность, которую нужно беречь. Я не могла не хихикнуть, несмотря на усталость и подступающую тошноту. В этом — в его мгновенной, властной заботе, не терпящей возражений — был весь он. И Белет, и Белиал. Его глаза сияли удовлетворением от того, что он «исправляет ситуацию», что он может меня накормить и защитить.

И почти сразу, словно они ждали этого момента, слуги внесли подносы. И не просто тарелки. Целый пир. Тяжёлое, пряное жаркое из мяса адского быка с дымным ароматом, густой крем-суп с чем-то, отдававшим серой, тушёные грибы с резким, терпким запахом, острые закуски… Запахи, обычно возбуждавшие аппетит, ударили мне в нос единой, чудовищно густой волной.

Мой желудок, и без того неспокойный, сжался в тугой, болезненный комок. Слюна обильно наполнила рот, но не от голода, а от стремительно накатывающей дурноты. Я побледнела ещё сильнее, чувствуя, как холодный пот выступает на спине.

— Маш? — его голос прозвучал прямо рядом. Он сел рядом, его бровь была поднята в вопросе. Он отодвинул тарелку с дымящимся жарким ко мне. — Попробуй. Это тебе понравится.

Я посмотрела на сочный, розоватый кусок мяса, от которого шёл пар, и ком в горле стал реальным, физическим, перекрывая дыхание.

— Эм… — я откашлялась, отодвигаясь от стола. — Не… не хочу есть. Я пойду… эм… спать! Да. Очень устала. Вот, — я схватила со стола кубок с простой водой и сделала маленький, жалкий глоток, — водички глотнула. Больше не хочу. Спасибо.

И, не дожидаясь его реакции, я поднялась и быстрыми, семенящими шагами засеменила к двери, ведущей в коридор к нашим покоям. Ком в горле подкатывал с новой силой, мир начал слегка плыть.

— Мария! — его голос прозвучал сзади, не грозно, а с беспокойством и лёгким укором.

Я не обернулась, только махнула рукой, уже почти выскальзывая в коридор.

— Не-не, я просто правда спать! Обещаю!

И я почти побежала по знакомому пути к спальне, одной рукой прижимая кофту к животу, другой — к губам, боясь, что вот-вот не сдержусь. Мысли неслись вихрем: «Слишком поздно скрывать… Он заметил… Он обязательно всё поймёт… или заставит врача… О, Боги…».

Но сильнее страха было другое чувство — непреодолимое, животное желание добраться до безопасного уединения, где можно наконец расслабиться и отдать должное этому маленькому, капризному существу внутри, которое так ясно давало о себе знать.

Мысль о долгом коридоре до спальни показалась невыносимой. Тело, предательски слабеющее и сотрясаемое спазмами, отказывалось слушаться. В глазах потемнело. Оставался только один выход — короткий, отчаянный, на последних крохах магии рванула рукой в сторону, не думая о точности, о силе, только о направлении — ванная, рядом, безопасно. Воздух с хрустом разорвался прямо передо мной, обнажив знакомые плитки и блеск никелированных кранов.

Бежать не было сил. Я просто шагнула в этот разлом и рухнула на колени перед унитазом, едва успев откинуть крышку. Портал захлопнулся за мной, изолируя от всего мира.

И тут всё, что копилось весь день — напряжение, тайна, резкие запахи еды, эта всепоглощающая усталость — вырвалось наружу. Спазмы сдавили желудок, и я отдалась им, беззвучно, мучительно, чувствуя, как слёзы сами катятся из глаз от физической слабости и морального истощения.

Я не слышала, как дверь в ванную открылась. Не сразу. Я услышала лишь наступившую тишину после очередного приступа и почувствовала на своей спине, сквозь ткань платья и кофты, тепло огромной ладони. Она легла тяжело, но нежно. Потом я услышала его голос. Не громкий. Не требовательный. Глухой, полный такого шока и осознания, что от него повеяло ледяным холодом.

— Мария…

Я не могла обернуться. Не могла говорить. Я просто сидела на холодном кафеле, обхватив себя руками, дрожа всем телом. Он не спрашивал. Он уже понял.

Он опустился рядом со мной на колени, не обращая внимания на лужу на полу, на моё жалкое состояние. Его руки, осторожные, как будто я была из хрусталя, обняли меня, прижали к своей груди. Я почувствовала, как он дрожит. Сильный, могущественный князь Ада дрожал, как тростник на ветру.

— Почему… — его голос сорвался на шёпот прямо у моего уха. — Почему ты не сказала?

В этом не было упрёка. Была боль. Боль от того, что его отстранили от самого главного. Боль от понимания, через что я прошла в одиночку.

Я наконец смогла повернуть голову, уткнуться лицом в его шею. Его кожа пахла им, домом, и это был единственный якорь в этом море тошноты и страха.

— Боялась, — прошептала я, и голос мой был хриплым, разбитым. — Боялась сглазить. Боялась, что это… мираж. После того раза… Боялась, что ты… что ты будешь слишком опекать, что отменишь свадьбу, что… — Я замолчала, снова сглотнув подкативший ком.

Он отстранился, взял моё лицо в свои огромные ладони, заставил посмотреть на себя. В его золотых глазах бушевала буря. Страх за меня, ярость на себя, за то, что не заметил, и какое-то новое, дикое, первобытное чувство — трепет, благоговение.

— Дурочка, — прошептал он, и в этом слове была вся вселенская нежность. — Моя безумная, храбрая дурочка. Я отменю всё на свете, если это будет нужно для тебя. Для вас.

Он произнёс «вас». И это слово прозвучало для меня громче любого признания в любви. Он уже принял. Уже поверил. Уже любил.

— Сколько? — спросил он тихо, его большой палец осторожно стёр слезу с моей щеки.

— Почти… три месяца, — выдохнула я. — Ягиня догадалась. Мал'Зиар догадался. Только ты… ты не видел.

Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога боли. Потом он открыл их снова, и в них уже горела стальная решимость.

— Больше ты не будешь одна ни в чём. Ни секунды. — Он легко, как перышко, поднял меня на руки, прижимая к себе. — Сейчас тебе нужны покой, вода и что-то очень лёгкое. А завтра… завтра мы начнём всё планировать заново. Уже для троих.

Он нёс меня в спальню, и я, обессиленная, но наконец-то по-настоящему спокойная, прижалась к нему. Тайна была раскрыта. И вместо страха пришло облегчение. Теперь мы будем нести это бремя — нет, это чудо — вместе.

Он уложил меня на кровать, заботливо укрыл одеялом, принёс кубок прохладной воды с каплей успокаивающего эликсира. Его движения были точными, выверенными, но в них сквозила какая-то новая, непривычная осторожность, будто он имел дело не со мной, а с драгоценной, хрупкой реликвией.

Потом он сел на край кровати, долго смотрел на меня, и в его глазах плясали тени — от тревоги к изумлению, от ярости (на себя, на весь мир) к чему-то нежному и растерянному. Наконец, он медленно, почти с благоговением, протянул руку. Его ладонь, широкая и сильная легла мне на живот.

Его прикосновение было тёплым, бережным. Он не давил, просто накрывал, как будто пытался почувствовать, уловить малейшую вибрацию, доказательство. Я видела, как его взгляд сфокусировался где-то вдаль, и в нём загорелся тот самый, стальной, княжеский огонь — огонь абсолютной воли и готовности к разрушению.

— Я сожгу весь Ад, если потребуется, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово казалось высеченным из гранита. — Но он родится. И он будет… нет. Он станет самым сильным. Самые лучшие маги, самые мудрые наставники, самые крепкие стены… Никто и ничто не коснётся его. Никогда.