— Сын, — произнёс Артамаэль первым. Его голос был ровным, почти ласковым. — Какой внушительный вид. Вторая ипостась… Прямо как в день твоего совершеннолетия. Только тогда в твоих глазах был трепет. А сейчас… что это? Ярость? Или всё-таки страх?

Я не ответил. Я дал ему говорить. Пусть изольёт свою желчь. Пусть попробует отравить воздух, как отравлял мою жизнь.

— Жаль, — продолжал он, делая маленький, изящный шаг вперёд, будто не связанный. — Жаль, что ты пришёл с мечом, а не с вопросами. Я мог бы рассказать тебе столько интересного. О причинах. О весах, на чашах которых лежало будущее нашего рода. О той хрупкой девочке, что оказалась… неподходящим сосудом для нашей крови.

Слово «девочка», брошенное о Марии, вонзилось мне в грудь острее любого клинка. По жилам пробежала волна жара и золотые прожилки на рогах вспыхнули ярче. Но я сдержался. Только пальцы крепче сжали рукоять меча.

— Молчишь? — он притворно-огорчённо вздохнул. — Всегда был эмоциональным. Прямо как твоя мать. Она тоже… слишком много чувствовала. Это слабость, Белиал. Слабость, которую нельзя допускать у того, кто будет править.

— Ты лишился права называть её имя, — вырвалось у меня наконец. Голос прозвучал низко, рычаще. — Ты лишился права говорить обо мне. О нас. Ты торговал нашей болью. Болью твоего же внука, который так и не увидел свет.

На его лице мелькнула тень раздражения, будто я прервал хорошо отрепетированную речь.

— «Торговал»? — он усмехнулся. — Я инвестировал. Боль такой чистоты, такого накала… это редкий ресурс, сынок. Мал'кор оценил. А что получил я? Стабильность. Ты, ослеплённый горем, не рвался в политические игры. Ты был… управляем. А та девочка, с её светлой, нежной душой… она была слабым звеном. Она сделала бы тебя уязвимым. Я просто… устранил угрозу. Ради тебя. Ради нашего дома.

«Ради меня». Эти слова взорвались во мне чёрным, ядовитым пламенем. Вся ярость, всё отчаяние 180 лет, вся боль Марии, всё горе по нерождённому сыну — всё это сконцентрировалось в один белый, свистящий в ушах гнев.

— ТЫ ЛЖЕШЬ! — мой рёв потряс своды зала. Бра на стенах задрожали. — Ты сделал это ради СЕБЯ! Ради власти, которой ты боялся потерять! Ты увидел в нашей любви силу, которую не мог контролировать! И ты её УНИЧТОЖИЛ! Не угрозу — СЧАСТЬЕ! Ты не устранил слабость — ты убил самую сильную часть меня! И ты ПРОДАЛ нашу боль, как торговец на базаре!

Я сделал шаг вперёд, и земля под ногой слегка треснула. Моя вторая ипостась бушевала, требуя крови.

— Ты говоришь о будущем рода? Какого рода, отец? Рода лжецов и предателей? Рода, где отец продаёт агонию сына? У такого рода не должно быть будущего! Его не будет! Я ВИДЕЛ её! Видел, как она умирала по кускам все эти годы! Я ЧУВСТВОВАЛ пустоту, которую ты оставил! И ты смеешь говорить о «весах»⁈

Артамаэль отступил на шаг. Впервые на его маске спокойствия появилась трещина. Не страх, а холодная злоба.

— Сентиментальный дурак, — прошипел он. — Ты всегда был таким. Мягким. Она тебя испортила окончательно. И что ты добился? Привёл её сюда? В самое пекло? Чтобы она снова увидела, как ты становишься монстром? Ты думаешь, она сможет смотреть на тебя после того, как ты сделаешь это?

Он указал взглядом на меч в моей руке. Это был последний, отчаянный укол. Попытка поселить сомнение.

И она не сработала.

Потому что я не видел перед собой отца. Я видел архитектора нашего ада. Источник всех наших слёз. И ярость моя, кипевшая столько лет, внезапно улеглась, сменившись леденящей, абсолютной ясностью.

— Она не увидит, — сказал я тихо, и тишина после моего рёва была страшнее любого крика. — Она спит. Под защитой, которую не сломить. Она увидит меня потом. Когда всё кончится. И она увидит не монстра. Она увидит мужчину, который защитил её память, её боль и её будущее. Который очистил наш мир от яда, отравлявшего его с самого начала.

Я поднял Меч Расплат. Лезвие замерло в воздухе, направленное на него.

— Ты не умрёшь как мученик или стратег, отец. Ты умрёшь как вор. Как торговец чужим горем. Как осквернитель самой святой связи, данную Вселенной. И твоя смерть будет платой. Не по счёту Мал'кора. По счёту твоего нерождённого внука. По счёту Марии. За каждую украденную секунду счастья.

В его глазах, наконец, промелькнул настоящий ужас. Не перед смертью. Перед тем, что его последняя попытка манипуляции провалилась. Что его логика, его расчёты, его холодная философия власти — разбились о простую, неистовую правду нашей любви и нашей боли.

— Белиал, подожди… — начал он, но было уже поздно.

Я не ждал. Вся моя ярость, вся моя боль, вся моя любовь — всё это вложилось в один, сокрушительный удар.

Меч Расплат вспорол воздух с тихим, жутким свистом, и в этом звуке был весь гнев ангелов и ненависть демонов, слитые воедино.

Я не бил его, как воина. Я не наносил удар чести. Это было возмездие. Очищение.

Лезвие, холодное и неумолимое, вошло в него чуть ниже пояса и пошло вверх. Не быстро. Не изящно. С мерзким, влажным звуком рвущейся плоти, ломающихся рёбер, разрываемых органов. Я смотрел в его глаза, в эти холодные озёра, которые теперь вдруг наполнились не просто ужасом, а абсолютным, животным непониманием. Он не мог осознать, что его расчёты, его тысячелетние интриги, его власть — всё это ничего не значит перед лицом простой, сыновней ярости, выросшей из преданной любви.

Он не закричал. Из его горла вырвался лишь хриплый, клокочущий выдох. Его тело, всегда такое прямое и надменное, изогнулось, пытаясь увернуться от неотвратимого, но невидимые оковы воли Люцифера держали его на месте.

Лезвие шло вверх, к горлу, рассекая грудную клетку, и на его губах выступила пена, смешанная с тёмной, почти чёрной кровью.

— За… неё… — прошипел я, вкладывая в последний дюйм подъёма всю силу своего существа. — За… нашего… сына…

Меч вышел у самого основания его шеи. Он стоял, рассечённый почти пополам, его глаза остекленели, но в них ещё теплилась искра осознания — осознания полного, окончательного провала.

Но это было ещё не всё. Плата не была выплачена до конца.

Я выдернул меч назад с тем же медленным, ужасающим усилием. Его тело, лишённое опоры, дёрнулось, но не упало — его всё ещё держала магия.

И тогда я, не отводя взгляда от его лица, перехватил меч двумя руками и с коротким, мощным рывком вонзил его прямо туда, где должно было биться сердце. Если, конечно, оно у него когда-либо было.

Клинок вошёл с глухим стуком, пронзив то, что осталось от грудины, и вышел где-то со спины. Я вогнал его по самую рукоять, чувствуя, как последние искры жизни в нём гаснут под холодной сталью правосудия.

Всё. Тишина.

Тяжёлое, предсмертное хрипение прекратилось. Его тело наконец обмякло, но не упало — его пронзал меч, торчащий из груди, как чёрный столб, воздвигнутый на алтаре расплаты.

Я отпустил рукоять, отступив на шаг. Моё дыхание было ровным. Внутри не было ни ликования, ни опустошения. Был холод. Чистый, безразличный холод выполненного долга. Яркая, режущая ярость испарилась, выполнив свою работу, оставив после себя лишь пустоту, но не ту, старую — новую. Очищенную.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Волотом, стоявшим у стены. В его глазах не было одобрения или осуждения. Было понимание. И что-то вроде… траурной тяжести.

Потом мой взгляд скользнул по карателям, по стенам, по багровым бра. Всё было кончено.

Я повернулся и, не оглядываясь на то, что осталось от отца, направился к тому месту, где открылся мой портал. Мои крылья мягко сложились за спиной, хвост перестал биться в нервном ритме.

Дело было сделано. Палач выполнил свою работу. Теперь пришло время для мужа. Для того, кому предстояло вернуться в комнату, где под крепкими чарами спала его жена, и начать долгий и трудный путь к тому «завтра». К завтра, где мы снова сможем чувствовать друг друга.

Я шагнул в портал, и кровавый зал исчез, уступив место тишине моего кабинета. От меча, от ярости, от расплаты на моей коже не осталось и следа. Осталась только усталость. И тихая, ещё неоформленная надежда.