Марина

Я с трудом продираю глаза в страхе, что все проспала. Сев на кровати, судорожно моргаю, трогаю виски — голова чугунная будто. Морщусь, когда раздается очередная трель дверного звонка. Точно, вот что меня разбудило.

Быстро оглядываюсь по сторонам: моя одежда свалена в кучу на комоде, цветы так и валяются на туалетном столике, привяв без воды. У меня не хватило ни сил, ни желания искать ведро. Срубило, как только вернулась из детского сада и приложила голову к подушке.

Вздрагиваю от настырного звонка, который раздается снова. По рукам бегут мурашки. Кого принесло в такую рань? Часы на колонке показывают, что еще обед не настал. Мое законное время для сна, чтобы не превратиться в зомби!

Рыча примерно, как они же, и еле поднимая ноги, плетусь к двери. Если это Машка — студентка мехмата, которая живет с парнем в квартире напротив, то я напомню ей, что она должна мне пятьсот рублей.

Опрометчиво не смотрю в глазок, потому что…

— Ты.

Это не Машка. Не почтальон. Не Вика-няня что-то забыла. И даже не грабители средь бела дня. Это Руднев.

— Дашь войти? — без приветствий, нахмурив брови, говорит он. Не спрашивает. Кивает мне за спину.

Я напрягаюсь, потому что в квартире одна, и… ну теперь мы будет только вдвоем за закрытыми дверьми. Но он так смотрит, что у меня не остается выбора. Продавливает меня внутрь, заставляет сделать шаг назад, пропуская его. И только после собраться с силами, чтобы спросить, что он здесь делает.

— А ты не знаешь?

И тут же смутиться под его прямым взглядом. Обнять себя, потому что я спала лицом в подушку и даже в зеркало не успела посмотреть. Потому что без косметики и после дежурства. А он ну слишком близко.

— Нет ни одной идеи, — чуть хриплым голосом отвечаю я.

Сергей криво усмехается. Беззвучно. Ерошит волосы как-то… нервно, что ли? Я судорожно оглядываю его, чтобы наконец понять…

— Ты здесь, потому что… ревнуешь?

Вспышка злости в его глазах подтверждает мою догадку. И переворачивает мир с ног на голову в один короткий миг. Потому что дышать вдруг становится тяжелее, будто воздух густеет. Потому что расстояние между нами ощущается непростительно большим. Потому что кончики пальцев покалывает — так хочется коснуться Руднева: поправить покосившийся воротник рубашки, пригладить взбесившийся локон, поцарапать ладонь о короткую щетину.

Сергей делает шаг ко мне, заслоняя солнечный свет из окна, и внезапно я ощущаю себя такой маленькой. Как тогда. Это воспоминание ничем не выжечь из памяти: его большие ладони, сдавливающие мою тонкую талию, его тело, укрывшее меня, точно плед, от всего мира.

Еще шаг, критически опасное сближение. В голове включается сирена, которая вопит, что пора бежать. Да хоть запереться в ванной и угрожать Рудневу, что вызову полицию, пусть и без телефона, но…

— С тех пор как тебя увидел снова, ни о чем другом думать не могу, — его большая горячая ладонь накрывает мою щеку и чертовски нежно сжимает подбородок.

Мурашки не заставляют себя ждать, я пропускаю вдох с тихим стоном. Взгляд Руднева тут же опускается на мои губы. Грядет неизбежное.

Он приближается. Его лицо так близко, что я могу рассмотреть выгоревшие рыжеватые кончики его пушистых ресниц.

— Постой… — успеваю шепнуть, а он неожиданно прижимается лбом к моему лбу и жмурится сильно.

— Все эти дни только и думаю о том, что не удержал тебя тогда. Не настоял. И что могло все быть по-другому. Не хочу повторять ошибок, понимаешь?

Сергей распахивает глаза и шепчет уже почти в самые губы:

— Понимаешь?

“Да”, — произношу одними губами, не успев напрячь голосовые связки. Произношу, позабыв про все доводы против и злость, и преграды, которые настроила между нами в своей голове. Разбиваюсь о его губы. Вдребезги. И еще никогда мне не было так хорошо от ощущения слабости.

Хотя нет, вру. Было. Один раз.

Руднев целует с ходу глубоко и мокро. Его рот намертво припечатывается к моему. Я очень стараюсь сделать вдох, но он тут крадет мой воздух и мое сопротивление. Иначе почему еще я обмякаю в его руках.

Цепляюсь за его широкие крепкие плечи, чтобы не сползти к ногам от одного только поцелуя.

— Ты меня с ума сводишь… Марин… девочка моя… — его шепот заставляет меня улыбнуться, потому что Сергей звучит так же взволнованно, как я чувствую себя.

Он ощущает мою улыбку губами. Смотрит на меня, едва приоткрыв веки. Я кусаю нижнюю губу, чтобы не засмеяться от переполняющих меня эмоций.

— Продолжишь это делать, и я за себя не ручаюсь.

Руднев сейчас похож на мальчишку. Который с упоением наблюдает за тем, как я намеренно впиваюсь зубами в губу и…

— Невыносимая… — рычит он на меня. Подхватывает на руки каким-то ловким движением, что я не успеваю опомнится.

Обвиваю руки вокруг его шеи, боясь соскользнуть.

— Сереж… Сереж… — пытаюсь бесполезно дозваться его, потому что он уже слишком занят моими ключицами. — Ты нас убьешь!

Я хохочу от всей души, когда Руднев цепляет плечом косяк двери, ведущей в мою спальню. И еще больше, когда его взгляд цепляется за букет цветов.

Он резко ставит меня на ноги, обдав злостным холодом. Я даже пугаюсь на миг, что уйдет, но… нет. Сергей подхватывает, как он говорит, “этот сраный веник” и…

— Сереж, ты же не… не надо!

И выкидывает его в распахнутое окно, которое впускает мороз в комнату. Но я все равно подбегаю ближе и смотрю вниз.

— Ты что делаешь? А если бы ты кого-то пришиб им? А если полицию вызовут? И это, в конце концов, мои цветы!

— Я куплю тебе сотню таких букетов, если они тебе нужны, — отвечает мне резко, но целует, напротив, аккуратно и нежно.

Марина

Мы лежим в полутьме, которую могут организовать шторы в моей спальне. В целом, если очень постараться, можно представить, что сейчас поздний вечер, а не разгар дня. И мы не делаем ничего криминального, наслаждаясь друг другом.

Ага, в то время как мне уже вот-вот пора будет выходить за близнецами, а Сереже давно нужно ехать на работу — весь телефон оборвали.

Но мы лежим.

Я прикрываю веки и довольно мурлыкаю, когда он гладит костяшками пальцев мою щеку, обводит линию губ, подбородок… Усмирил Руднев стервозную, гуляющую саму по себе кошку во мне. Не знаю, надолго ли, но сейчас мне хочется только ластиться к нему, прижиматься ближе, потому что окно все еще приоткрыто, а Сережа горячий, как печка.

— Холодно? — шепчет он хриплым тоном, покусывая мочку и нежную кожу за ухом.

— Да, и тебе запрещено переставать меня обнимать.

Слышу смешок над головой, а затем меня целуют в макушку. Но обнимать все равно перестают, когда в очередной раз телефон Руднева раздражается противной трелью.

— Р-р-р, — я сильнее натягиваю одеяло, чтобы накрывало с носом.

— Слушаю, — отвечает Сережа резко и раздраженно. — Оставьте этот вопрос на завтрашнее собрание, сегодня меня не будет, появились неотложные дела.

Отключившись, он, судя по звуку, бросает телефон куда-то в ноги и забирается под одеяло вместе со мной.

— Ну и какой толк быть начальником, если тебя дергают без конца? — шепчет он горячо мне в губы, сжимая большой ладонью мое обнаженное бедро.

— И какие-такие у вас, товарищ начальник, появились неотложные дела?

Я напрашиваюсь. Наигранно шиплю, когда он крепче впивается пальцами в кожу. Улыбаюсь как дурочка.

— Такие дерзкие, болтливые и… — он каждый раз целует меня в щеку, нос и наконец кусает шею, отчего я неприкрыто стону. — Сексуальные.

— М-м-м. Вы же знаете, товарищ начальник, что нарушаете один из пунктов о запрете служебных отношений в собственной же клинике? — прижимаясь к нему ближе, хихикаю я. Боже, это не я, не похожа, это какая-то сошедшая с ума, счастливая тигрица.

— Завтра же попрошу юристов его удалить, — подминая меня под себе, отвечает мне.