И впервые за очень долгое — и одинокое — время… сдаюсь. Просто прикрываю глаза и льну к его руке, потому что “устала” не то слово, которым можно описать мое состояние. Едва жива — уже ближе, но все равно недостаточно точно и достоверно.

Я выдыхаю. Позволяю себе мгновение слабости. Только одно и…

Черт, едва не плачу, когда ощущаю больше тепла. Сергей обнимает меня? Наверное, да, я не хочу открывать глаза, чтобы удостовериться, потому что тогда сказка разрушится, и придется возвращаться к реальной жизни.

Хочу зависнуть в моменте еще ненадолго. Утыкаюсь носом в крепкую грудь. Вдыхаю легкий приятный аромат парфюма с хвойными нотками. Улыбаюсь, когда ощущаю, как почти невесомо поглаживают мою спину. На одну секунду позволяю себе поверить, что так может быть всегда. Что подобное станет ежедневной рутиной, и я смогу приходить к Сергею в любое время, когда мне снова все осточертеет.

Размечталась, — ехидно звучит голос в моей голове.

И я оживаю.

Хватит.

Отступаю на шаг от Руднева без резких движений. Смотрю на него — напряженного, замершего, ожидающего от меня чего угодно. Судорожно пытаюсь вспомнить, что он там такого спрашивал у меня…

Кот. Точно, кот!

— Я забрала Дымка к нам, — поджав губы, говорю ему.

Не посвящая в подробности, насколько это рискованно, и что может стоить нам жилья. Я сама приняла это решение. Когда в очередной раз пришла кормить бандита, его вырвало. Я испугалась за эту серую морду и притащила к нам домой. Может, дура, но что поделать…

Дети, конечно, были на седьмом небе от счастья. Я попросила няню присмотреть за животным, которое быстро освоилось. Перед тем как идти сюда, как раз прочитала сообщение с отчетом и фотографиями о том, что все с Дымком хорошо.

Я тоже успела прочитать в интернете, что у котят в таком маленьком возрасте часто бывает несварение, они давятся шерстью и все такое. Но у меня никогда не было домашних животных, и я не могла этого знать. Спасала Дымка, и убеждаю себя, что это только из-за зверька и никак не связано с Рудневым.

— Его стошнило несколько раз, я решила перестраховаться и… покрывало, кстати, твое я кинула в стирку. Оно тоже пострадало.

— Так вот почему я ночью замерз, — усмехается Сергей, но по-доброму. — Прилетел поздно, не сообразил.

Я киваю ему.

— Забери кота по возможности, чтобы Злата с Данькой сильно не привыкали к нему.

Сергей явно хочет что-то спросить, сводит брови, но потом решает не спорить со мной. Кивает в ответ. А я быстро и жадно оглядываю его, понимая, что он тоже очень сильно устал, явно не брился несколько дней, но даже с темными кругами под глазами выглядит как суперзвезда из культового двадцати сезонного сериала про врачей.

— Хорошо, — соглашается он, и я выдыхаю.

Кажется, опасность миновала. Сдержанно улыбаюсь ему в ответ, запрещая думать себе о том, какой он красивый. О том, что ни капли не жалею о той ночи. И тем более о детях. С которыми сложно, но… они же самое прекрасное, что я сумела создать в своей жизни.

— Я пойду, — бормочу тихо, пряча смущенный взгляд в плитке на полу, когда меня вдруг догоняет его голос.

— Марин, нам нужно серьезно поговорить.

И почему-то эти слова, может потому что я их уже не ждала, ощущаются как удар в спину.

Я напрягаюсь вся. Стискиваю зубы. Не оборачиваюсь, но смотрю на Руднева через плечо.

— О чем?

Теперь он усмехается несколько иначе. Не зло, но как будто я сказала сущую глупость.

— Ты должна понимать, что так долго длиться не может…

— Как… так? — перебиваю его.

Мы напряженно смотрим друг на друга. Даже не моргая.

— О чем ты хочешь поговорить?

Я уже знаю ответ, но готовлюсь услышать от него.

— О том, как лучше сказать Злате и Дане, что я их папа.

Но все равно оказываюсь чертовски к этому не готова…

Сергей

Лицо Лебедевой застывает, глаза распахиваются. Точно не ожидала, что я подниму этот вопрос так рано. Но по мне — не рано. По мне — чем раньше, тем лучше.

Я знаю, что простым разговор не будет. Но не могу же я вечно прятаться за маской доброго соседа-котолюбителя. Я их отец, и они имеют право знать. Наверняка обрадуются.

Да, возникнут вопросы. Какие? Мне даже сложно предположить. Дети порой выдают нечто невероятное. Помню, Кирилл года в четыре интересовался, можно ли забраться на радугу и почему в холодильнике не живут пингвины.

Но я уверен, мы с Мариной вместе найдем ответ на любой вопрос.

Только хочет ли она этого?

Марина стоит, сжав руки в замок. Я вижу беспокойство на ее лице.

— Марина, — начинаю я, стараясь говорить спокойно, — нам нужно поговорить с детьми. Я уверен, что все будет хорошо.

Она вздыхает, и я замечаю, как ее лицо то бледнеет, то розовеет.

— Сергей, ты не понимаешь, что ты говоришь? Это не так просто! Вы… вы всего пару дней назад встретились…

— Не пару, — перебиваю я. — Неделя прошла.

Лебедева не сдерживается, закатывает глаза.

— Без разницы. Все равно, что вчера. Пусть сначала к тебе привыкнут. Потом… ну скажем мы им, а дальше что? У тебя своя жизнь, свои дела, — Марина начинает активно жестикулировать. Взмахивает руками то вправо, то влево. — Завтра тебя позовут на Чукотку полевым госпиталем руководить, и ты сорвешься, позабыв про детей. А дети очень привязываются, они скучать будут.

— Марина, что за глупости? — усмехаюсь недоверчиво. — Какая Чукотка? Какой полевой госпиталь? Кого я там буду лечить? Северных оленей?

— Неважно кого. Ты везде найдешь пациента.

Мне становится смешно. Но я стараюсь держать серьезное лицо, чтобы Марину не обидеть. Стараюсь воззвать к ее разуму. Логичные доводы ведь никто не отменял.

— Они должны знать, кто я, понимаешь? Я не хочу оставаться для них незнакомцем. Я хочу быть частью их жизни.

— Нет, ну я очень рада, что ты хочешь. Не сбежал, молодец, пятерка вам, доктор Руднев. А теперь представь, а? — Марина вздыхает, как будто бы сдаваясь, ее голос повышается. — Как? Вот что ты предлагаешь? Прийти и сказать: «Привет, я ваш папа»?

— Да хоть бы и так. К чему обманывать? Надо говорить правду! Дети умнее, и психика у них крепче, чем ты думаешь.

— Но это мои дети, я их лучше знаю.

— А я узнать хочу! Они должны понимать, что у них есть отец, который хочет быть рядом. Я не собираюсь никуда исчезать, если уж на то пошло. Я клинику вот купил… покупаю… в процессе еще, — путаюсь в определениях, но думаю, Марина понимает.

— Поздравляю с успешной сделкой, — не совсем искренне, скорее с иронией говорит она.

— Спасибо, — бросаю коротко. — Так что Чукотка отменяется. Я остаюсь здесь. И живем мы по соседству. Тебе же самой будет легче. Я могу за ними присматривать, если надо.

— Если надо, за ними няня присмотрит, но спасибо, Руднев, что предложил.

Решаю не давить. Сейчас Марина как тугая пружина. Нажму сильнее — точно отскочит.

— Ты подумаешь? — прошу.

— Подумаю.

Марина вздыхает, ее гнев постепенно сглаживается, но в глазах все еще читается недовольство.

— Сергей, я понимаю, что ты хочешь стать хорошим отцом, наверстать упущенное. Поверь, если б я тогда до тебя достучалась, дозвонилась, не было бы этих пяти лет молчания.

Вот это, конечно, интересный момент!

— Что значит… достучалась? Дозвонилась? Ты, кстати, в прошлый раз начала говорить и не договорила. Нас прервали.

Руки Лебедевой снова сжаты в замок. Так мило давит себе подушечкой большого пальца на тыльную сторону ладони, словно проверяет чувствительность. Это ее способ собраться с мыслями?

— Я приходила к тебе домой, но там было закрыто. Я пошла в общагу к твоим друзьям, и это было очень унизительно, Сергей, но я решила, что выбора нет, стиснула зубы и пошла. И… мне обещали дать твой номер, а не дали. Костя или Коля, я даже точно сейчас не помню, сказал, что твой хороший приятель и что он узнает твой международный номер и передаст мне. Сказал и слился, — подчеркивает голосом. — Одна девушка, правда, потом через несколько дней принесла бумажку, где был нацарапан телефон, но… — вздыхает тяжело, — но я теперь и не уверена, был ли тот номер твоим. По нему только короткие гудки шли.