Когда мои мысли наконец отпускают меня, я понимаю, что мы остановились. Подняв глаза, я оглядываюсь и вижу, где мы оказались. Мы в самом сердце площади Вогезов.

В нескольких шагах от фонтана я любуюсь тем, как вода переливается и сверкает в лучах солнца. Эту квадратную площадь обрамляют здания, чья старинная архитектура полна очарования. Сланцевые крыши, маленькие прямоугольные окна, выступающий оранжевый кирпич, статуя Людовика XIII — всё здесь умиротворяет и восстанавливает силы. Однако площадь всегда полна прохожих — туристов или парижан, и это-то всегда и повергает меня в панику. Маре, безусловно, один из моих любимых кварталов. Ну, если вообще можно иметь любимое место среди тех, куда боишься выйти днём.

— Что мы здесь делаем? Я уже бывала на площади Вогезов, знаете ли.

— Давно?

Никто из нас не двигается. Мы просто созерцаем это место, неподвижно застыв посреди него.

Если подумать, то да, это было давно. Я больше сюда не прихожу. Я вообще мало куда хожу. На мгновение меня охватывает желание солгать, но я передумываю. К чему? Мистер Хоуп знает всю мою историю, солгать ему — почти всё равно что солгать самой себе.

— Да. Кажется… — говорю я. Подумав, добавляю: — Кажется, в последний раз я была здесь с Фанни. Она хотела перекусить, но в Starbucks был час пик. Я запаниковала, и мы на несколько минут укрылись здесь, чтобы я могла перевести дух.

Мистер Хоуп всё ещё молчит, но в глубине души я знаю, что он понял, что я пытаюсь сформулировать. У меня снова сосёт под ложечкой. Ладони становятся слегка влажными. Чёрт побери! Одно воспоминание — и я уже на грани!

— И…? — мягко подталкивает он.

— Площадь Вогезов ничуть не стала убежищем. Я просто глупо провалилась… — с раздражением выдыхаю я. — Сердце колотилось так сильно, что добавлять в организм кофеин я просто не рискнула. Когда я обернулась и открыла глаза, по площади вышагивала туристическая группа человек в тридцать азиатов. С моей надеждой на время вне квартира было покончено.

— Помнишь, что было потом?

— Да.

Я ответила мрачно. Конечно, я помню. Фанни вызвала скорую, потому что паническая атака была слишком сильной, и она не могла справиться со мной одна. Я помню её испуганный взгляд, её бледное лицо, её сжатые руки, но больше всего я помню те пустые слова, которые не имели на меня никакого воздействия, пока она и спасатели пытались меня успокоить. Именно они остались в моей памяти, врезались в неё, отметив моё сознание этой травмой.

Скорая приехала довольно быстро, надо признать. Меня окружили заботой, успокаивали, на лицо надели кислородную маску, уложили на носилки — всё будет хорошо. Однако после этого, после эпизода, который я с радостью стёрла бы из памяти, последовали долгие часы терапии в кабинете мистера Хоупа, долгое заточение в квартире без единого выхода на улицу неделями, если не месяцами. Мне потребовалась уйма времени, чтобы просто переступить порог своей комнаты, когда соседка стучала во входную дверь, чтобы угостить нас куском шоколадного торта или ванильного пудинга.

Сегодня, вспоминая это, я нахожу себя глупой, хотя в глубине души знаю, что этот неосязаемый страх всё ещё сидит во мне, крепко вцепившись. Если бы можно было вернуться назад, это был бы один из тех моментов моей жизни, который я вычеркнула бы одним движением — ластиком, шариковой ручкой, чёрным маркером. Чтобы никогда больше не чувствовать, никогда больше не переживать.

Оказаться сегодня на площади Вогезов, в самом сердце Парижа, посреди бела дня, — я понимаю, что это уже победа сама по себе. Годы, месяцы назад я никогда не согласилась бы и не имела сил просто стоять здесь, глядя, как люди вокруг идут, бездельничают на скамейках, устраивают пикник на газоне или бегают трусцой.

Тем не менее, я всё равно не очень понимаю, к чему клонит мой психотерапевт. Напомнить мне о тёмном воспоминании, чтобы увидеть прогресс, — это я понимаю. Но затащить меня в этот скверик, когда я уже таскала свои ноги по Люксембургскому саду на прошлых выходных, — тут я не улавливаю.

— Что вы задумали, Томас Хоуп? — спрашиваю я, глядя на него.

Он загадочен. У него та самая улыбочка, которая имеет свойство меня раздражать. Его взгляд сужается за стёклами очков. Сейчас мой психотерапевт заговорит, я это чувствую.

— Не это место важно, Альба. Я рад видеть, что ты испытываешь некоторую гордость, находясь здесь, это читается в твоей позе. Однако это не сегодняшняя цель.

— Так в чём же она тогда? Да что за секреты! — восклицаю я.

— Сегодня, Альба, ты ступишь в музей. Ты вновь соприкоснёшься с культурным местом, которое тебе по душе, которое тебе подходит, которое заставляет тебя чувствовать, и, главное, ты встретишься лицом к лицу с другими, встретившись лицом к лицу с собой.

Пока меня охватывает неуверенность, мой взгляд не отворачивается, а впивается в его. Я чувствую, как тот яд просачивается в меня, набирает силу и растекается по телу, тот яд, который я больше не называю по имени, мой яд по имени Агорафобия.

— Я не знаю, смогу ли я, мистер Хоуп.

— Ты способна на всё, Альба, ты с каждым днём доказываешь это. Я, конечно, не так соблазнителен, как Тео, признаю, но я всё же попытаюсь подвигнуть тебя ещё на шаг вперёд.

Его поддразнивание почти не достигает цели. Мои ладони совершенно мокрые, а живот словно сжался в комок. Думать о Тео, думать о Тео, повторяю я себе снова. Мой психотерапевт прав, благодаря Тео я смогла зайти дальше, почувствовать себя сильнее, так что, возможно, если я буду достаточно сильно думать об этом «чайнике», я смогу войти в музей.

Величайший парадокс для меня, девушки, увлечённой культурой, которая теперь бежит от этих мест как от чумы.

— Вы… вы выбрали какой… музей? — спрашиваю я дрожащим голосом.

Я не готова. Совсем. Сердце колотится, как сумасшедшее. Если подумать, чёрные кеды Converse вполне могут оказаться моим последним днём в этом мире, да.

Я маскирую овладевающий мной ужас. В муках ожидаю ответа мистера Хоупа.

— Ничего слишком экстравагантного, нужно двигаться шаг за шагом, но я знаю, как ты любишь литературу, так что я взял два билета в дом-музей Виктора Гюго.

О да, французская литература — это моя страсть, моё удовольствие. У меня развилась особая любовь к стилистике, к тому, как авторы играют со словами и смыслами, создавая образы, мелодии, которые проникают в ум и душу.

Он знает мои слабые струны, и теперь, оказавшись в нескольких шагах, я, конечно, хочу поддаться искушению и увидеть одно из мест, где жил писатель, которого я так ценю.

— Вы правда думаете, что всё пройдёт нормально?

Мой голос взвивается до фальцета. Наверное, я бледна как полотно, и, несмотря на его уверенную улыбку, я понимаю, что он не более уверен в исходе этого дня, чем я.

— Ты сомневаешься в себе?

— Конечно! — восклицаю я.

А почему он не сомневается? Должен бы, даже если он верит в меня больше всех. Нужно же смотреть правде в глаза, а пока что она не слишком щедра.

— «Уверенность делает глупцом; вера в себя делает великим».

— Это вы придумали?

— Нет. Тот, к кому мы идём. Гюго.

Я больше ничего не говорю. Он снова играет на моих струнах, чтобы бросить мне вызов. Я знаю эту стратегию. Он использовал её со мной и раньше. Правда, тогда это не сработало.

— Что это у тебя вызывает?

— Если быть честной… я бы сказала, что я скорее умна, раз у меня нет уверенности в себе. Что же касается веры… это тоньше… Это трудно установить.

Есть ли у меня вера в себя? Вот в чём вопрос. Можно мне часа четыре на размышления? Хотя, даже если бы мне пришлось пересдавать на эту тему экзамен на бакалавриат, вряд ли это повысило бы мою оценку.

Вера — это из тех понятий, которые я откладываю в сторону и связываю с религией. Однако сегодня этот вопрос встаёт передо мной. Есть ли у меня вера в себя? В свои возможности? Я знаю, что могу больше, лучше, что могу открыть себя заново или, лучше сказать, переоткрыть. Я чувствовала себя в застое так долго, что это дуновение, этот порыв, пробежавший от пят до макушки, заставляет меня захотеть нырнуть в это с головой. Я смогу, правда?