— Это не так! — он тоже встал, и его голос стал громче. — Я не знал, как тебе сказать! Я боялся твоей реакции, боялся всё разрушить!

— Разрушить? — я швырнула в него подушку, но она бессильно упала у его ног. — Ты уже всё разрушил! Ты предал нас! Ты подал на развод, даже не попытавшись поговорить со мной! А сегодня… сегодня ты целовал её!

— Света, я… — он замялся, и я видела, как он подбирает слова. — Я больше не люблю тебя. Не так, как раньше.

Эти слова были как удар под дых. Я пошатнулась, схватившись за спинку стула, чтобы не упасть. Не любит. Одиннадцать лет — и он просто… разлюбил.

— Не так, как раньше, — повторила я, и мой голос дрожал от боли. — А как же я? Как же Маша и Максим? Мы для тебя ничего не значим?

— Вы значите для меня очень много! — он шагнул ко мне, но я отшатнулась. — Ты мать моих детей, Света. Ты всегда будешь важна. Но… я не могу больше жить так. Я задыхаюсь.

— Задыхаешься? — я почти кричала. — А я? Я, которая бросила всё ради тебя? Ради нашей семьи? Я отказалась от своей карьеры, от своих амбиций, чтобы быть с тобой, чтобы создать этот дом! А ты говоришь, что задыхаешься?

— Ты растворилась в семье! — он вдруг повысил голос, и я замерла. — В детях, в быте, в кастрюлях! Где та Света, которая мечтала о дизайне интерьеров? Которая смеялась, горела идеями? Ты стала… тенью самой себя!

Его слова резали, как бритва. Потому что в них была правда. Я знала это. Но это не оправдывало его предательства.

— И ты решил, что вместо разговора со мной проще найти другую? — мой голос дрожал, но я не сдавалась. — Помоложе, посвежее, без детей и кастрюль? Ту, которая «горит идеями»?

— Дело не в возрасте! — он почти крикнул. — Анна… она другая. Она живая, она хочет чего-то большего. А ты… ты просто перестала быть собой.

— А ты не думал, что это ты сделал меня такой? — я шагнула к нему, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Ты просил меня заниматься семьёй, говорил, что твоей зарплаты хватит! Я отказалась от всего ради тебя, ради нас! А ты просто сбежал к той, что «живая»!

Мы стояли друг напротив друга, разделённые пропастью, которую уже не перешагнуть. Его глаза блестели — от слёз? От злости? Я не знала. Да и не хотела знать.

— Уходи, — тихо сказала я, чувствуя, как силы покидают меня.

— Света, нам нужно поговорить о детях…

— Не сегодня, — я отвернулась, чтобы он не видел моих слёз. — Просто уйди.

Он помедлил, глядя на меня, будто хотел что-то сказать. Но потом молча взял пиджак и пошёл к двери. На пороге обернулся:

— Я правда не хотел, чтобы так вышло. Прости.

— Уйди, — повторила я, и голос мой был пустым, как я сама.

Дверь закрылась. Я услышала, как завёлся мотор его машины. Он уехал. К ней. К новой жизни. А я осталась одна — среди осколков кружки, среди обломков нашей семьи, среди боли, которая, казалось, никогда не утихнет.

Я сидела на полу, среди осколков разбитой кружки, и чувствовала, как время застыло. Тишина в доме была оглушающей — не привычный уютный покой, а пустота, которая давила на грудь, словно тяжёлый камень. Одиннадцать лет. Одиннадцать лет я строила этот дом, эту семью, эту жизнь, думая, что мы с Кириллом — одно целое, что мы вместе против всего мира. А теперь я сидела среди обломков, и каждый из них — от кружки, от нашей свадьбы, от детских улыбок — резал сердце, как стекло.

Слёзы текли неудержимо, горячие, обжигающие щёки. Я не пыталась их остановить. Зачем? Кому теперь нужна моя сила? Детей нет дома, Лида, у неё своих проблем выше крыши, а Кирилл… Кирилл ушёл к другой. К той, что «живая», как он сказал. К той, что не растворялась в кастрюлях и детских тетрадках. Его слова эхом звучали в голове: «Ты перестала быть собой». Они жгли, потому что в них была правда. Но эта правда, не оправдывает его предательство! Измену! Тайное заявление на развод, поданное за моей спиной? Нет. Никогда.

Я подняла взгляд и посмотрела на фотографию на тумбочке. Мы с Кириллом на свадьбе — молодые, сияющие, полные надежд. Я в белом платье, с фатой, которую он так нежно поправлял, пока фотограф суетился вокруг. Он тогда смотрел на меня так, будто я была его вселенной. Где тот Кирилл? Когда он исчез? Или это я исчезла, растворившись в роли жены и матери, забыв, кем была? Света, которая мечтала о дизайне интерьеров, которая ночи напролёт рисовала эскизы, вдохновляясь журналами и старыми зданиями. Света, которая смеялась до слёз над дурацкими шутками, которая танцевала с Кириллом под дождём, не заботясь о том, что подумают прохожие. Где она? И если она исчезла, то почему он не помог мне её найти? Почему вместо этого нашёл другую?

Я медленно поднялась, опираясь на спинку дивана. Ноги дрожали, но я заставила себя двигаться. Осколки кружки хрустели под ногами, и я вдруг подумала, что они — как моя жизнь. Разбита вдребезги, но, может, из этих кусков ещё можно что-то собрать? Или это всё — просто мусор, который нужно вымести и забыть?

Взяв веник, я начала собирать осколки, но руки дрожали, и я уронила совок. Осколки снова рассыпались, и я вдруг рассмеялась — горько, истерически. Вот она, моя жизнь: пытаюсь собрать, а всё рассыпается снова. Я опустилась на колени, собирая кусочки руками, и один из них впился в ладонь. Кровь выступила тут же, ярко-алая, и я смотрела на неё, как заворожённая. Боль была настоящей, осязаемой, в отличие от той, что раздирала меня изнутри. Эта боль была простой, понятной. Её можно было остановить, залепить пластырем. А что делать с той, другой?

Я сидела на полу, сжимая порезанную ладонь, и пыталась понять: кто я теперь? Не жена Кирилла — он ясно дал понять, что я больше не его «королева». Не та Света, которая мечтала и горела идеями. Мать Маши и Максима — да, но этого ли достаточно? Я вспомнила их лица утром, их радостные крики про блинчики, их веру в то, что папа — герой, который поведёт их в зоопарк. Как я скажу им, что папа больше не будет жить с нами? Как объясню, что их мир, такой же уютный и безопасный, как этот дом, тоже рухнул? Эта мысль была невыносимой, и я зажмурилась, словно это могло отгородить меня от реальности.

Но реальность не отпускала. Она была в запахе чужих духов, который всё ещё витал в воздухе после ухода Кирилла. В его сообщении «целую», отправленном после того, как он целовал другую. В его словах: «Я больше не люблю тебя». Реальность была жестокой, и я не могла от неё спрятаться. Но часть меня — та, что всё ещё цеплялась за надежду, — шептала: а вдруг это не конец? Вдруг он одумается? Вернётся? Скажет, что ошибся? Эта надежда была как яд — сладкая, но смертельная. Я знала, что верить в неё нельзя. Но как от неё отказаться?

Зазвонил телефон. Лида. Я не хотела отвечать, но её настойчивость пробивала мою броню. На четвёртый звонок я всё же взяла трубку, чувствуя, как голос дрожит, выдавая мою слабость.

— Жива? — голос Лиды был полон тревоги, но в нём была и твёрдость, которая всегда заставляла меня держаться.

— Вроде того, — выдохнула я, и мой голос был хриплым, чужим.

— Он приходил?

— Да.

— И? — она затаила дыхание, и я почувствовала её напряжение даже через телефон.

— Всё кончено, Лид. Он ушёл к ней. Сказал, что не любит меня. Что я… перестала быть собой.

— Сволочь, — Лида выдохнула это слово с такой яростью, что я почти увидела, как сжимаются её кулаки. — Прости, Свет, но он сволочь. И не смей верить в этот бред! Ты не перестала быть собой, ты просто жила для него, для детей, для семьи! А он… он просто сбежал, потому что так проще!

Я молчала, сжимая телефон. Её слова были правдой, но они не гасили боль. Они лишь подливали масла в огонь моей внутренней борьбы. Я хотела кричать, что она права, что Кирилл — предатель, что он разрушил всё. Но другая часть меня — та, что любила его одиннадцать лет, — шептала: а что, если он прав? Что, если я правда стала тенью? Что, если я сама виновата?

— Светка, ты не виновата, — Лида словно прочитала мои мысли. — Что бы он там ни говорил, это его выбор. Его предательство. Мужики всегда сваливают вину на жён, когда сами трусят. Не ведись. Он предатель, и точка.