Он попытался пошевелиться и понял, что руки связаны за спиной верёвкой, которая впивалась в запястья. Ноги тоже связаны. Он лежал на боку на чём-то твёрдом и неудобном. Осмотревшись, он понял, что лежит на дне повозки, скрипящей и покачивающейся на ухабах.

Гелиос с силой зажмурил и снова открыл глаза, щурясь от яркого света трёх лун, которые висели над горизонтом. Наступила ночь. Повернув голову, он увидел смуглые лица кочевников. Четверо мужчин в грязных балахонах сидели рядом с ним в повозке и переговаривались между собой на пустынном наречии.

— Смотрите, очнулся, — заметил один из них, здоровенный детина с бородой. — Живучий.

Второй, помоложе, ударил Гелиоса ногой в рёбра, не слишком сильно, скорее, проверяя реакцию.

— Паладин, судя по символу на доспехе, — сказал он, разглядывая броню Гелиоса. — За таких химерологи хорошо платят.

Гелиос попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только хрип. Горло пересохло настолько, что говорить было больно. Один из кочевников заметил это и расхохотался.

— Хочешь пить, паладин? — спросил он, доставая флягу. — Вот, держи.

Он плеснул водой Гелиосу в лицо, и остальные засмеялись. Вода была тёплой, затхлой, но Гелиос облизал губы, ловя каждую каплю. Кочевники продолжали смеяться, обсуждая, сколько они получат за него на невольничьем рынке.

Повозка катилась по пустыне, а Гелиос лежал, глядя в звёздное небо, и думал о том, что Орден будет искать его. Обязательно будет. Паладины не бросают своих. Но найдут ли они его вовремя? До того, как его продадут химерологам?

— Развяжите меня, шакальи сыны, и тогда мои братья… — начал было Гелиос, но договорить не смог.

На этот раз его пнули пяткой в висок.

— Береги силы, паладин. Ослабших рабов дорого не продашь, — сказал кочевник и четвёрка вновь дружно захохотала.

Повозка неторопливо въехала в лагерь кочевников, и паладин Гелиос Осквернённый, был брошен в клетку, как обычный раб. Лишённый оружия, сил и надежды на спасение. Но судьба — весьма ироничная штука. Она уготовила ему встречу с тем самым демонологом, которого он искал.

Паладин смотрел на меня с таким презрением, что я физически ощутил этот взгляд. Холодный и тяжёлый, как будто он пытался испепелить меня одной только силой своей ненависти. Янтарные глаза его светились в полумраке шатра, и в этом свечении читалось столько отвращения, что я невольно вспомнил, как мой бывший начальник Вася смотрел на подчинённых, которые не выполнили квартальный план. Только у Васи в глазах было разочарование, а здесь была чистая, незамутнённая жажда истребления.

— А вот и ты, — произнёс паладин голосом, в котором каждое слово было пропитано ядом, — жалкое порождение проклятых богов.

Я не смог сдержать улыбки, хотя всё тело ныло от усталости, а голова раскалывалась после использования магии и призыва Шуссувы. Шу сидел рядом и поглядывая на паладина жёлтыми глазами, в которых читался вопрос: «Можно я его сожру? Ну пожалуйста, можно?»

— Это весьма странный способ отблагодарить своего спасителя, — заметил я, и в голосе моём прозвучали нотки искреннего недоумения. — Обычно люди говорят «спасибо» или хотя бы кивают головой. Но ты предпочитаешь оскорбления. Интересный выбор.

Инквизитор сжал кулаки так сильно, что я услышал хруст костяшек. Жилы на его шее вздулись, словно он прикладывал нечеловеческие усилия, чтобы сдержаться и не наброситься на меня прямо сейчас, невзирая на отсутствие оружия и на присутствие демонического волка, который с радостью разорвал бы его на куски.

— Я Гелиос Осквернённый. Таких как ты… — процедил паладин сквозь стиснутые зубы, — я привык убивать вас на месте. Без разговоров. Без колебаний. Видишь демонолога? Уничтожаешь, не задумываясь и не сожалея. Это мой долг перед Светом. Это моё призвание. Это причина, по которой я ещё дышу. Но сейчас… — он осёкся, и я увидел, как на лице его отразилась внутренняя борьба, конфликт между желанием убить и чем-то другим, что держало его на месте, — сейчас я не могу этого сделать.

Профессиональное любопытство аналитика, которое не умерло даже после всего пережитого, мгновенно включилось на полную мощность, требуя узнать причину такого необычного поведения. Религиозный фанатик по всем законам жанра должен был бы уже задушить меня голыми руками, наплевав на последствия.

— И почему же? — спросил я, наклоняя голову набок и разглядывая паладина с нескрываемым интересом. — Боишься мою псинку?

Я похлопал Шу по голове, и демонический волк зарычал, не сводя взгляда с воина.

— Таких псин, — медленно произнёс пленник, смакуя каждое слово, — я разрывал голыми руками. Шуссува — низший демон. Тварь, которая опасна только для необученных крестьян и трусливых торговцев. Для паладина моего ранга эта мерзость не представляет угрозы. — Помедлив, он добавил. — Дело в другом.

Я приподнял бровь, ожидая продолжения, и почувствовал, как напряжение в шатре сгустилось настолько, что его можно было резать ножом и подавать на ужин в качестве основного блюда.

Кашкай, который до этого момента молча стоял в стороне, разглядывая награбленное, вдруг заговорил:

— Паладины вверяют свою жизнь Солнцеликому богу-Императору, посвящая себя служению Свету во всех его проявлениях. Они дают клятву уничтожать зло и защищать невинных, даже ценой собственной жизни, — начал лекцию Кашкай складывая мечи в одну сторону, а копья — в другую. — А если кто-то спасает жизнь паладина, то они верят, что это сам Солнцеликий протянул им руку помощи, послав к ним спасителя, — он посмотрел на меня с усмешкой. — Долг жизни превыше личных убеждений. Таков их кодекс.

Гелиос грозно зыркнул на шамана и кивнул, подтверждая его слова.

— Долг жизни священен, — процедил он сквозь зубы, и я услышал, как скрипят от напряжения его челюсти. — Ты спас меня, демонолог. Освободил из клети, когда мог просто бросить. Уничтожил работорговцев, которые собирались продать меня химерологам на органы или сжечь ради какой-то мифической древесины. Я обязан тебе жизнью, хочу я того или нет. И по законам ордена это означает, что я не могу поднять на тебя руку, пока долг не будет возвращён. Но…

Он замолчал, и в паузе этой было столько непрожитой ярости, что я почувствовал, как волосы на затылке зашевелились.

— Но, — продолжил инквизитор тише, и тишина эта была страшнее любого крика, — я не понимаю, как богомерзкая тварь, носящая Печать Девяти на своей грешной плоти, могла быть послана Солнцеликим, чтобы спасти меня? Как Свет может использовать тьму в своих целях? Это противоречит всему, во что я верю. Всему, чему меня учили.

Я потёр виски, чувствуя, как усталость давит на мозг с силой гидравлического пресса, и в голове пронеслась мысль, что мне катастрофически не везёт на адекватных спутников. Один слышит духов и носит с собой брелок от японского кроссовера, как священную реликвию. Второго я спас от химерологов, и он, пожалуй, был самым адекватным из тех, кого я спасал за последнее время.

А третий — религиозный фанатик, который разрывается между желанием меня убить и долгом жизни, который запрещает ему это делать. Как пела старуха Шапокляк «Кто людям помогает, тот тратит время зря». Судя по всему, бабуся понимала, о чём поёт. Нет, ну правда. Я встречу в этом мире хотя бы одного адекватного человека, которому можно будет доверять без всяких «но» и «если»?

— Всё понятно, — вздохнул я, глядя на паладина, перестав удивляться идиотизму окружающего мира. — Тогда ответь мне на простой вопрос. Мы драться будем? Или я забираю Кашкая и ухожу?

Мой вопрос заставил желваки на челюсти паладина ходить ходуном. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и поднялся во весь рост. Вру, не во весь. Его голова упёрлась в крышу клетки и ему пришлось забавно наклонить её набок, продолжая сверлить меня взглядом.

— Раз уж твоя святая задница соизволила подняться, то я поясню свою позицию. Мне глубоко плевать на твои религиозные метания. У меня был очень долгий и паршивый день. Я убил кучу людей, пытавшихся убить меня, чуть не сдох от перегрева после использования магии, меня чуть не продали в рабство, и сейчас я хочу только одного — найти место, где можно поспать хотя бы пару часов, не опасаясь, что меня зарежут во сне. Так что определяйся, и побыстрее, пожалуйста.