— Отдыхайте, — сказал Даур. — Но запомните одно очень важное правило: никому, слышите, никому не говорите, что ты маг Воды. Если об этом узнают, тебе конец. Кочевники торгуют со всеми, включая имперцев и Башнями Магов. Мага Воды продадут с молотка быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

Я кивнул, опускаясь на подушки и чувствуя, как каждая мышца в теле благодарно расслабляется, отзываясь на долгожданную возможность отдохнуть.

— Даур, — позвал я, и кочевник обернулся, глядя на меня уставшими глазами. — Спасибо, что не сдал меня своим соплеменникам. Я знаю, что ты мог бы получить хорошую награду.

Даур усмехнулся, качая головой, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на уважение вперемешку с благодарностью.

— Я обязан тебе жизнью, — сказал он просто и без лишнего пафоса. — Пустыня вольна забрать нашу жизнь в любой момент, а ты подарил мне возможность прожить ещё один день. Я буду на твоей стороне до тех пор, пока не верну долг, — сказал он, выходя из шатра.

— Однако ты покидаешь нас, — улыбнулся я.

— Разумеется, — ухмыльнулся Даур. — Ведь я не могу так легкомысленно рисковать твоим даром.

Он кивнул на прощание и вышел из шатра, оставив нас с Кашкаем наедине. Я смотрел на закрывшийся полог и думал о том, что в этом мире полно предательств, жестокости и смерти на каждом шагу. Но иногда встречаются люди, для которых понятия чести и долга ещё что-то значат, и это было приятным открытием, согревающим душу не хуже глотка горячего чая морозным утром.

Башня Двенадцати Светил. Москва.

Круглый стол из чёрного обсидиана занимал центр зала, и даже при свете магических кристаллов, горящих в настенных бра, камень поглощал свет так жадно, будто сама тьма материализовалась в форме мебели.

За столом восседали двенадцать фигур в длинных балахонах с глубокими капюшонами, скрывающими лица. Только руки были видны, и эти руки принадлежали старцам с узловатыми пальцами.

Воздух в зале был тяжёлым, пропитанным запахом благовоний и запахом абсолютной власти, многовековых интриг и решений, которые меняли судьбы целых народов. Стены из того же чёрного камня поглощали звуки так эффективно, что даже дыхание двенадцати собравшихся было едва слышно.

Один из старцев, сидевший на двенадцать часов, положил на стол свиток пергамента. Рука его дрожала, то ли от возраста, то ли от волнения, а может быть, от того и другого одновременно. Голос, когда он заговорил, звучал как скрежет ржавых петель на древних воротах.

— Согласно донесениям наших агентов, в Воронеже был обнаружен сын Ветрова, — произнёс он, разворачивая свиток. — Александр Сергеевич Ветров, двадцати пяти лет, последний из рода. Проявил способности мага Воды, избил городскую стражу и скрылся в неизвестном направлении.

За этими словами последовала звенящая тишина. Потом один из старцев, сидевший напротив докладчика, резко ударил кулаком по столу. Обсидиан звякнул, но не треснул — слишком прочным был камень, из которого его выточили древние мастера.

— Проклятье! — голос его был полон яростного возмущения, каждое слово вылетало как плевок. — Вы отвечаете за Орден Экзекуторов! Вы должны были уже давно уничтожить этот проклятый род! Весь род, до последнего младенца, до последней капли крови! Что случится, если весь мир узнает о том, что скрывается в сердце Пустоши⁈

Последние слова он выкрикнул так громко, что эхо прокатилось по залу, несмотря на поглощающие звук стены. Несколько старцев заёрзали на местах, явно разделяя его беспокойство. Один нервно постукивал пальцами по подлокотнику кресла, другой сжимал и разжимал кулаки, третий покачивал головой из стороны в сторону, словно пытаясь прогнать дурные мысли.

Слова были обращены к старцу, сидящему там, где на часах располагается цифра три. Он медленно поднял руку, призывая к тишине. Движение было неспешным, полным достоинства и уверенности человека, который привык, что его слова имеют вес. Когда он заговорил, голос его звучал мягко, почти успокаивающе, как голос отца, утешающего испуганного ребёнка.

— Успокойтесь, братья мои, — произнёс он, и в зале действительно стало тише, словно его слова обладали магической силой усмирять волнение. — Он всего лишь мальчишка, не представляющий никакой угрозы нашим планам. Его род вырезан, от корней до последних молодых ветвей. Союзники его отца либо мертвы, либо сломлены и не посмеют поднять голову. Армии разбиты. Крепости пали. Земли конфискованы. Сам князь Ветров давно истлел в безымянной могиле, а его жена… — старец сделал паузу, словно смакуя воспоминание, — его жена украсила площадь столицы своей головой на пике, как и подобает изменнице.

Несколько старцев согласно закивали, явно возвращаясь мыслями к тем событиям. Кто-то даже тихо хихикнул, вспоминая подробности казни княгини Ветровой, которая пыталась до последнего защищать невинных людей своих земель от имперского произвола.

— Скоро мы расправимся и с мальчишкой, — продолжал он. — Орден Экзекуторов уже получил приказ. Лучшие охотники выдвинулись в Воронеж. Они найдут его, где бы он ни прятался. Найдут и уничтожат, как уничтожили всех остальных носителей проклятой крови Ветровых. И тогда власти Его Величества императора ничто не помешает.

Последние слова он произнёс с таким удовлетворением, что казалось, будто он уже видел перед собой труп молодого Ветрова. Старцы дружно начали смеяться, и этот смех был одним из самых мерзких звуков, которые когда-либо оскверняли воздух этого зала. Кто-то хохотал высоко и истерично, кто-то гоготал низко и утробно, кто-то хихикал тихо, по-змеиному. Это был смех людей, которые веками управляли судьбами миллионов, решая, кому жить, а кому умереть, и делали они это не из необходимости, а по чистой прихоти.

Старец, сидевший на двенадцать часов, не смеялся. Он молча смотрел в центр стола, где под толстой стеклянной крышкой, вмонтированной прямо в обсидиановую столешницу, покоились кости. Человеческие кости, выбеленные временем. Череп лежал в центре композиции, пустые глазницы смотрели вверх, словно даже после смерти их владелец пытался взглянуть в лица тех, кто собрался за этим столом. Тех, кто однажды предал и убил его.

Смех в зале стих, и все двенадцать старцев уставились на останки человека, который когда-то был легендой. Человека, чьё имя внушало ужас врагам империи и вселяло надежду в сердца её защитников. Человека, который совершил непростительную ошибку.

Хоть Даур и был изгнан из племени, но определённо пользовался уважением у всех, кроме старейшины. Кашкай полез в корзину с едой и вытаскивал оттуда куски чего-то вяленого, что могло быть мясом, а могло быть и чем-то совершенно другим; учитывая местную кулинарную традицию использовать в пищу всё, что хоть как-то можно было переварить и не отравиться.

Я взял из рук шамана коричневую, практически чёрную полоску чего-то, откусил кусок и тут же пожалел об этом. Вкус был таким, будто я жевал старый ботинок, вымоченный в рассоле и высушенный на солнце с добавлением каких-то специй, которые больше походили на смесь песка и сушёных насекомых.

— Духи говорят, что это верблюжий курдюк, — радостно сообщил Кашкай, уплетая эту гадость за обе щеки. — Очень питательно! Много жира и энергии!

Я промолчал, пытаясь разжевать резиновую массу. Жуя, я размышлял о том, что в прошлой жизни иногда жаловался на качество еды в столовой нашей компании, где повара умудрялись испортить даже простейшие блюда. Но по сравнению с этим верблюжьим курдюком, та столовская еда была изыском мишленовского ресторана. Впрочем, голод был таким, что я осилил три куска, и собирался запить их водой из кувшина.

Вот тут-то меня ждал второй неприятный сюрприз. Вода в кувшине была протухшей. Настолько протухшей, что я почувствовал запах ещё до того, как поднёс кувшин ко рту. Аромат был смесью тухлых яиц, болотной тины и чего-то кислого, от чего немедленно захотелось вернуть ещё не переварившийся курдюк кочевникам.