Я представил картину и поежился. Уточнил:

— А кого он просил отдать?

Николай пожал плечами:

— Никто не понял. Не ищи здесь смысл. Этот псих много бреда нес. Просто патологоанатом хорошо запомнил именно эту фразу, потому что та адресовывалась ему, когда «мертвый» пациент его чуть не удушил.

— Да уж… Попробуй тут не запомнить. Оно, наверное, ему насмерть теперь в память врезалось.

— В третий раз наш буйный угодил в психушку уже после смерти тётки. Может, расстроился и опять поплыл, а может, еще чего триггером послужило… Выл, не переставая — «потеря», «поте-е-еря», рвал на себе волосы, — Николай покрутил пальцем у виска. — Так или иначе, выписали Мещерского оттуда всего пару месяцев назад. И почти сразу начались эти бредовые письма Одинцову. Требовал вернуть матушку.

— Матушку? — удивился я. — Разве не тетушка умерла? Не ее он хотел вернуть?

— Ну, может, она ему матушку заменила, — не смутился парень. — Там родни живой у них почти не было, так что выбирать не приходится. Да и разве мог Одинцов ему вернуть кого-то из мертвых?

— Тоже верно, бред, — пожал я плечами. — А тетка не могла продать, ну, допустим, фото его матери в позолоченной рамке? Как экспонат? Антикварную вещь…

— Вот уж не знаю, ничего не скажу. Бухгалтерскую книгу Одинцова проверили вдоль и поперек, если бы нашли фамилию Мещерских в списках покупателей или продавцов, я бы знал. Но ты можешь просмотреть еще раз. Я тебе все на электронку перешлю. Или факсом. Есть?

— Нет, мне только телефон провели. Ты шли, я потом на принтере распечатаю. Настя должна была уже подключить.

— Настя? — брови Николая поползли вверх, на губах появилась хитрая многозначительная улыбка.

— Секретарь, направленный от Санкт-Петербургской митрополии, — пояснил я. — У нас чисто рабочие отношения.

— Тю. Я уж подумал, что вы, господин реставратор, у нас ходок. Пару дней в столице, и уже… «Настя подключит».

Теперь отмахнулся я.

— Молоденькая хоть? Или как эти… бабушки на кассе? — продолжил допытываться Николай.

— А ты любишь постарше? — решил подколоть я. — Познакомить? Сам и проверишь. Бабушка там, тетенька или киборг-убийца.

Он рассмеялся.

— Ладно, ладно. В твои дела не лезу. Но как-нибудь обязательно загляну к вам в офис.

Он вопросительно посмотрел на меня, явно ожидая приглашения.

— В мастерскую, — поправил я. — Всегда рад тебя видеть. Но сразу предупрежу, моя Настя — как твой дядька.

— С ней не забалуешь?

— Абсолютно точно.

— Это даже к лучшему, люблю горячих женщин, но…

— Но?

Николай раздосадовано вздохнул.

— Ты сказал «моя». А значит, мне в это лучше не лезть.

— Да я же просто про то, что она мой секретарь, — возмутился я, хотя сам услышал, что прозвучало не очень убедительно.

Но Николай закончил с шутками и вновь посерьезнел:

— Мещерский бы отлично подошел на роль подозреваемого, если бы не… — он опять стал загибать пальцы. — Первое: убийство это или нет еще пока неясно. Ждем результатов экспертизы. Второе: он бы не смог провернуть все так, чтобы не оставить улик, свидетелей, да еще и комнату каким-то образом запереть. Нет ни следов магического вмешательства, ни физического.

В этот момент к столу вернулся официант с кофе и изящной вазочкой мороженого. Николай поблагодарил его и тут же принялся за десерт, но его взгляд оставался сосредоточенным.

— Только вот, — продолжил он, зачерпывая ложкой ванильный шарик, — наш покойный антиквар, судя по всему, не считал Мещерского обычным сумасшедшим. Он сохранил все письма. А в день смерти даже их перечитывал. И теперь Мещерский — наш главный кандидат. А все почему? — Николай поднял чайную ложку в остатках мороженого. — Потому что Мещерский пропал. Смылся, хлыщ. Нигде его нет. Вот опять же: псих психом, а пойди найди. И камеры есть кое-где на улицах, в машинах. А как найти дурочка с переулочка — так сложности. Как в воду канул. А если бы не скрылся, попросили бы не уезжать, отпустили. И первыми подозреваемым остались наследнички Одинцова. Но у них всех алиби, а этот хлыщ — пропал и объясниться не может.

— А ты считаешь, что виноват кто-то из родственников?

— Почти всегда виноват кто-то из них, — ушел от ответа Николай. — Или другой близкий круг. Но у Одинцова близких не было. Родственники тоже все «неблизкие». Он с ними не общался практически, хоть и родные по крови. Дети, но… Экономка, самый близкий его человек, однако, у нее мотива нет. Да и она, кажется, к этому хмырю неровно дышала.

— Да, пока выглядит так, будто все мимо…

— Есть еще вариант, что что-то не так с прибывшей партией новых вещиц. Там несколько коллекций: посудная, картинная и… — он пощелкал пальцами, вспоминая название, — и фигурки каких-то не то кукол, не то колокольчиков. Дребедень фарфоровая, расписная. Ей лет сто пятьдесят, если верить бумажкам. Но там все такое, «новое». Ну, ты понимаешь… Чем старше, тем лучше.

— Как ты любишь, — не удержался я от шутки, припоминая разговор о Насте, с любопытством думая о том, расстроится ли приятель, что секретарь плюс-минус моя ровесница, или же, наоборот, будет рад.

Николай положил руку мне на плечо.

— Зришь в корень, дружище, — и рассмеялся.

Мы еще отпили кофе, Николай закончил с мороженым, отставил вазочку и достал из портфеля какие-то распечатки.

— Документы, которые он изучал перед тем, как отдать концы… Это была опись новой коллекции и накладные. И одна бумажка лежала особняком, прямо перед ним. Чек о продаже ему какой-то очень дорогой диковинки. И покупатель — один местный богатей. Ты вряд ли что-то о нем слышал, но у столичного общества он на слуху. Особенно у знати. Те его жалуют. Частый гость на всяких мероприятиях. Держит ресторанчики разного уровня по всему городу. Считай, от столовых для работяг до ресторанов элит-класса, куда даже Государь с семьей не брезгует заглянуть.

— Это место ему не принадлежит, случаем?

— Нет. Там все-таки больше именно едальни, нежели нечто такое, развлекательное, — пояснил он. — И никто бы на накладную никакого внимания не обратил, если бы почти перед смертью, этот богатей ему не перезвонил. А перед этим Одинцов названивал ему больше недели. По несколько раз в день. С разной интенсивностью. И если первые разговоры длились по несколько минут, — Николай передал мне распечатку и провел пальцем по цифрам, — то следующие — совсем короткие. Вот, первый разговор — почти двадцать минут. Дальше минут пять. А потом — то не брали трубку, то разговор длился меньше минуты. А количество звонков увеличивалось.

— Такое чувство, что чем больше Одинцов хотел поговорить, тем меньше его желали слышать.

— Именно! — произнес Николай победоносно. — И все — почти перед самой смертью.

— Вот только об убийстве по телефону я еще ни разу не слышал, — подытожил я.

— Да, это маловероятно, — согласился Николай. — И как я сказал, магического следа нет. Умер он не в результате чьего-то заклинания. Так что если бы даже наш подозреваемый практиковал запрещенные техники и мог убить словом через телефон, тело Одинцова фонило бы магическим даром. Но…

— Следов нет, — закончил я.

— Верно. Ну и в целом, если богатого человека достают, он может попросить кого-то решить проблему, и при этом самому не подставляться. Несчастный случай там устроить, или еще что. Так что эту версию тоже отметаем.

Я кивнул и задумчиво произнес:

— Одинцов ведь был далеко не бедным человеком, судя по всему. И мог позволить себе и защиту, и охрану.

— Да, бедным определенно не был. И мог перейти дорогу не тем людям. И нашему владельцу едален в том числе.

— Думаешь, есть мотив?

Николай покачал головой.

— Нет. Но мы пока так и не выяснили, чего от него хотел Одинцов. Этот человек, как я уже говорил, довольно влиятельный. И хоть обязательно даст показания, нам было велено не сильно давить. Мотива у него, действительно, на первый взгляд нет. И алиби, если верить новостным сводкам — железное. Он присутствовал на открытии нового ресторана в Стрельне. Хотя всем понятно, что если бы он кого-то захотел убить, то делал бы это не своими руками.