*Стихотворение Дмитрия Минаева «Отцы или дети? Параллель» (1862 год).

*das Ursprung — происхождение, исток(нем)

— Юрасов! — принялись вспоминать гости. Вот это -ум и душа!

— Иногда придет в класс усталый, нездоровый, — он ведь вообще не шибко крепок… Но вот начнет говорить — произнес Любин. — а через четверть часа, смотришь, увлекся, — рассказ так и льется, и мы чувствуем, что у нас прямо крылья вырастают… И все понятно -чего и в учебника не разжевано! Точно живой водой покропит!

— Да, Юрасов… Что говорить! Мудрый наставник! — раздались голоса гимназистов, в выражениях лиц которых вдруг засветилось хорошее, теплое чувство.

— А вот когда мы в седьмом классе попали к «Плевако», —сказал Туранов, — нам сделалось так скучно, что мы все бросили заниматься историей.

— К Плевако? — удивилась старушка. — Это кто же? Он не родня тому московскому присяжному поверенному что защищал в семьдесят первом этого мошенника — полковника Кострубо-Корицкого?* Мой троюродный дядя князь Урусов оппонировал ему на процессе!

— Нет —это прозвище! Он наш нынешний историк, — пояснил Осинин, — прозван так потому, что вечно плюется.

Гимназисты засмеялись, а старушка испуганно заморгала.

— Вы, господа, всякого осмеете, — сказала она, качая головой не то от смущения, не то от досады. — Я ведь знаю: как попадется учитель подобрее, так вы начнете Бог знает что позволять себе с ним.

— Это правда, — отозвался попаданец обращаясь к памяти Сурова. — Мы так не привыкли к мягкому, деликатному обращению, что сейчас же норовим засмеять доброго, покладистого учителя. Еще маленькие побаиваются, старшие немножко стыдятся, а средние — начиная со второго, третьего класса и кончая пятым — настоящая чума для добрых учителей.

— Что касается меня, то я терпеть не могу преснятины, —заметил Любин употребив любимое словечко. — Нет ничего несноснее этой патоки с имбирем… Вон хоть тот же Юрасов — добряк, а гадости никому не простит! Ученики чувствуют в нем силу и уважают его не в пример прочим.

— Ах, господа, это ужас, как вы все критикуете! — воскликнула с неудовольствием старушка. — Пока вы в гимназии, вам следует, как добрым воспитанникам, старательно исполнять свои обязанности, подчиняясь тем опытным людям, которым вверено ваше воспитание.

— Но когда учитель словесности требует, чтобы мы отличали хороший слог от скверного, а когда сами учителя коверкают язык, мы не должны замечать этого⁈ — вдруг осведомился Тузиков —слегка шокировав почтенную старушка.

— Верно! — заявил Спасский. Преподаватели бранят нас, когда мы тупеем от зубрежки, требуют от нас серьезного отношения к делу, а если мы…

В передней послышался шум — пришли Кузнецов и Рихтер и речь гимназиста сама собой оборвалась.

Кузнецов, выпустил сразу целый залп извинений, объяснений и сожалений.

— Наш злокачественный хорват заставил нас с Рихтером писать у него на квартире сочинение — говорил он, брызгаясь слюнями. — Я ему говорю, что у меня двоюродная бабка мало не при смерти —вру, конечно, — а он заладил одно:

«Воть, вот, сам не умеет, а говорит, а сам не слюшаеть… Я ему говору, а он не слушает…» -спародировал он речь латиниста под смешки собравшихся. Старая дама, осуждающе покачав головой удалилась…

Рихтер, похлопал Тузикова по плечу, сыграл польку на пианино, стоявшем в гостиной, и выгрузил из карманов конфеты, купленные им по дороге.

— Вот — купил у лоточника запоздалого… За полцены отдал! А Суров уж прочитал свое? Жаль… Вы мне дайте, что написали: я дома прочту, — проговорил он, рассматривая афишу.

— Господа, можно мне прочитать кое-что сверх программы? — спросил между тем Кузнецов.

— Что именно? — полюбопытствовал Сергей.

— Я хочу прочесть сборник анекдотов — рассыпанный цензурой, — объявил Кузнецов.

— Анекдотов? — усомнился Сергей — В каком роде?

— Да как вам сказать?… В вольном.

— То есть в фривольном?

— Нет, этого не надо-с… — бросил Тузиков.

— А я бы не возражал… — вдруг изрек попаданец.

— Суров правду говорит! — согласился Рихтер.

В итоге решили продолжать вечер по измененной программе.

— Князь Потёмкин, -начал читать Кузнецов — во время очаковского похода влюблён был в баронессу Н. Добившись свидания и находясь с нею наедине в своей ставке, он вдруг дёрнул за звонок, и пушки кругом лагеря загремели. Муж баронессы, человек остроумный хоть и безнравственный, узнав о причине пальбы, только и сказал, пожимая плечами:

«Экое кирикуку!»

— У некоего графа был арап, молодой и статный мужчина… -вещал Кузнецов. Дочь его от него родила. В городе о том узнали вот по какому случаю. У графа по субботам раздавали милостыню. В назначенный день нищие пришли по своему обыкновению, но швейцар прогнал их, говоря сердито: «Ступайте прочь, не до вас! У нас графинюшка родила чертёнка, а вы тут лезете за подаянием!»

…Некий чиновник страдал от немилости — представят его новым чином, то к денежной награде, то к кресту, и каждый раз император Александр Павлович вымарывал его из списка. Чиновник не занимал особенно значительного места, и ни по каким данным он не мог быть особенно известен государю. Удивленный начальник не мог решить свое недоумение и наконец осмелился спросить у государя о причине неблаговоления его к этому чиновнику.

— Он пьяница', — отвечал государь.

— Помилуйте, Ваше Величество, я вижу его ежедневно, а иногда и по нескольку раз в течение дня; смею удостоверить, что он совершенно трезвого и добронравного поведения и очень усерден к службе; позвольте спросить, что могло дать вам о нем такое неблагоприятное и, смею сказать, несправедливое понятие'.

— А вот что, — сказал государь.— Одним летом, в прогулках своих я почти всякий день проходил мимо дома, в котором у открытого окошка был в клетке попугай. Он беспрестанно кричал: «Пришел Гаврюшкин — подайте водки».

— Дельвиг звал однажды Пушкина в публичный дом.

— Помилуй друг — я женат! — отвечал Пушкин.

— Так что же, -отвечал Дельвиг, -разве ты не можешь отобедать в ресторации, потому только, что у тебя дома есть кухня?

— Довольно — довольно! — замахали гимназисты руками. Какая-то пустая болтовня и чушь!

Потом Любин, нарядившись в принесенные с собой халат и колпак, принялся читать «Записки сумасшедшего» — надо сказать весьма неплохо…

…Говорят, в Англии выплыла рыба, которая сказала два слова на таком странном языке, что ученые уже три года стараются определить и еще до сих пор ничего не открыли. Я читал тоже в газетах о двух коровах, которые пришли в лавку и спросили себе фунт чаю. Но, признаюсь, я гораздо более удивился, когда Меджи сказала: «Я писала к тебе, Фидель; верно, Полкан не принес письма моего!» Да чтоб я не получил жалованья! Я еще в жизни не слыхивал, чтобы собака могла писать. Правильно писать может только дворянин. Оно, конечно, некоторые и купчики-конторщики и даже крепостной народ пописывает иногда; но их писание большею частью механическое: ни запятых, ни точек, ни слога. Это меня удивило…

…Я развернул свой зонтик и отправился за двумя дамами. Перешли в Гороховую, поворотили в Мещанскую, оттуда в Столярную, наконец к Кокушкину мосту и остановились перед большим домом. «Этот дом я знаю, — сказал я сам себе. — Это дом Зверкова». Эка машина! Какого в нем народа не живет: сколько кухарок, сколько приезжих! а нашей братьи чиновников — как собак, один на другом сидит. Там есть и у меня один приятель, который хорошо играет на трубе. Дамы взошли на пятый этаж. «Хорошо, — подумал я, — теперь не пойду, а замечу место и при первом случае не премину воспользоваться».

…Был в театре. Играли русского дурака Филатку. Очень смеялся. Был еще какой-то водевиль с забавными стишками на стряпчих, особенно — на одного коллежского регистратора, весьма вольно написанные, так что я дивился, как пропустила цензура, а о купцах прямо говорят, что они обманывают народ и что сынки их дебошничают и лезут в дворяне. Про журналистов тоже очень забавный куплет: что они любят все бранить и что автор просит от публики защиты. Очень забавные пьесы пишут нынче сочинители. Я люблю бывать в театре. Как только грош заведется в кармане — никак не утерпишь не пойти. А вот из нашей братьи чиновников есть такие свиньи: решительно не пойдет, мужик, в театр; разве уже дашь ему билет даром.