А семинарист и отвечает -да мол может

— Не верю, отрок, ты меня не убедил!

Семинарист и говорит:

— К вашей я келье отче как-то я подошел — хотел спросить насчет переэкзаменовки…

И вдруг слышу ваш голос:

«Давай —одевайся душенька моя — да и ступай отселева!»

Тут преподобный запнулся, а потом и говорит…

Глаза его искрились лукавым юмором, лицо украшали время от времени ехидные гримасы. Сергей тоже невольно развеселился.

— Не люблю я разных крючков и закорючек и всех этих ехидных улыбочек! — воскликнул Павел Петрович. — Ты взгляни на свою бонтонную маман, на свою принцессу Аленушку, на этого иезуита Скворцова: как они смеются? От их улыбочек молоко скисает! По-моему, коли смеяться, так во весь рот… Давай, давай сюда севрюжку!

Лакей поставил перед ними блюдо; лицо Павла Петровича приняло плотоядное выражение.

— Чревоугодник я: погубила меня маммона! — сказал он со вздохом. — А севрюжка не дурна. Ешь, Сережа!

Он хранил молчание до тех пор, пока не очистил тарелки.

За пивом опять разговорился.

— Дивлюсь, как она не зачахнет от тоски с своим инквизитором, — говорил Павел Петрович,

Сергей не сразу понял что тот разумеет Скворцова.

— Разве это жизнь? Да я, когда валяюсь под забором, и то живу лучше их, — ей-ей! Тянут и тянут какую-то мерзкую канитель. Ты думаешь, они любят друг друга? Никого они не любят и неспособны любить. Разве это живые люди? Это манекены, которые разоденутся и выставят себя напоказ. Мать жалуется, что она через меня здоровье потеряла. Вздор! Может быть, я и нелепый человек, да я хочу жить по-своему, а не для показу. Она больна оттого, что не захотела жить попросту, как надо жить всякому живому человеку, имеющему плоть и кровь.

Она не захотела больше детей и пила отвары для запирания чрева…

Она даже выписала книжку из Петербурга — «Как избежать беременности» -этого немецкого профессора Румпферта, -он брезгливо поморщился. Ее изуродовало дурацкое воспитание, а этот идиот Скворцов сугубо заморозил в ней все живое. Вот и пошли все пакости: малокровие, истерики, нервы. Гнусно!

Он допил залпом кружку, стукнул ею о стол и и изрек:

— Может быть, ты сам когда-нибудь испытаешь, Сергей, что значит иметь рядом с собой хрустального человека.

— То есть?

— Разве ты не заметил, что твоя мать — вся из хрусталя?

Сергей с недоумением смотрел на отца, и в нем шевельнулся страх: уж не помешался ли отец на почве пьянства и тоски?

— Чего ты так вытаращился? Видишь ли, я скажу про себя откровенно: я — человек безалаберный и даже кой в чем нечистоплотный, но я все-таки живой человек, а твоя мать — неживая -хрустальный человек. Ты понимаешь, что значит жить со таким человеком? Это значит: поминутно оглядываться, бояться пошевелиться, словечка в простоте не сказать, лишней рюмочки не выпить, лишнего шага не сделать, не пошутить, не острить, чтобы как-нибудь не задеть ее стеклянного самолюбия, ее женского достоинства и всей этой женской чепухи и не разбить хрусталь. А главное: что скажут о нас такие же хрустальные люди? Нет, я всегда предпочту любого завалящего человечка, если он живой, самой лучшей хрустальной посуде. Вот тетка твоя —шалая, а все-таки она — живой человек, только егозлива маленько…

— Это как?

— Ты уж извини -дело прошлое — переспал я с ней когда матушка твоя Катюшку носила… И не раз…

Сергей нахмурился.

— Оттого и не гневаюсь сейчас на матушку твою и этого адвоката… Сам грешник!

— Язык мой — враг мой, — произнес Павел Петрович, — не могу не провраться! Анафемски распустил себя!..

Он вдруг погрустнел.

— Мне в последнее время все такие нелепости лезут в башку, что делается тошно, — сказал он уныло. — То вдруг воображу, что у меня десять миллионов, — почему непременно двенадцать? — то представляю себе, что во мне три с половиной аршина росту и что я — силач необыкновенный. Просто впадаю в детство. Мозги, что ли, перерождаются?..

(«Пить меньше надо!» — зло проворчал попаданец, но смолчал)

— Ты куда потом стремишься? (Не иначе в гости зазывает? Ну нет -что-то не охота сегодня! -промелькнуло у Сергея)

— Наверное домой, батюшка, — выдавил он. Мама и в самом деле волнуется… Ну и уроки надо учить и еще к литературному вечеру нужно готовится — сообразил он.

— Это что за вечер? -невольно заинтересовался отец.

— Ну в следующую субботу. Наш, гимназический…

— Где? В гимназии?

— Нет… Разве начальство позволит?

— Где же?

— У товарища, Осинина… Мой одноклассник. Он живет с матерью. У него большая квартира. Собираемся, читаем, разыгрываем сценки из Гоголя, из Островского…

— Смотри, как бы вам не влетело за это! -озабоченно буркнул отставной титулярный советник

— За что же?

— За то, что без разрешения… — сообщил Павел Петрович. Нас в семинарии за подобное секли… Да — в бурсе, представь, секли отца твоего — вздохнул он с грустью — как каторжанина в Сибири и как крепостного на конюшне…

…Пошли уже — поели вроде… -и кинул на столик рублевку.

— Тебе направо? -бросил когда вокзальные двери за ними затворились.

— Эээ -напряг Сергей память — да.

— А мне налево. Ну, до свидания!.. Кстати: как тебе нравится мой галстук? Хе-хе-хе… Покедова!

* В «Правилах для учеников гимназий и прогимназий ведомства министерства народного просвещения», от 1874 года в пункте 36 говорилось: «Ученикам гимназий и прогимназий безусловно и строжайше воспрещается посещать маскарады, клубы, трактиры, кофейни, кондитерские, биллиардные и другие подобные заведения».(Проскочить в такое место считалось у гимназистов своеобразным видом спорта). Формально вокзальные буфеты упомянуты не были

Отчего попаданец решил прогуляться по вокзалу — он бы и сам точно не сказал. Скорее — просто любопытство — тем более что моменты касательно местных железных дорог он в памяти реципиента особо и не находил.

…Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над Самарой в багровые и золотые тона -просвечивая сквозь дымы тысяч печей и немногих заводов.

…На вокзале кипела жизнь: прибывали и отправлялись поезда, сновали носильщики, раздавались гудки паровозов.

Вот собравшиеся в ожидании пассажиры. Бородач в подпоясанном веревкою зипуне вкушал купленный тут же гороховый пирог. Из буфетной третьего класса пахло ржаным хлебом. Трое парнишек примерно его лет, на лавке дулись в карты, возле них стояли пилы и топоры, обернутые мешковиной, — ясно, на заработок направлялись. Отвернувшись к стене, кормила ребенка грудью не юная уже женщина простецкого облика. Дремал, привалившись к стенке, старичок в почти чистых лаптях.

Вот сквозь дымку и сумерки виден вдали паровоз, медленно идущий вперед — неся сквозь туман треугольник мутно-красных огней… Скоро, пыхтя сизым паром, к платформе подкатился поезд, с вереницей непривычных для него небольших пассажирских вагонов — два колеса по краям и третье в середине -каждый на шесть окон. Два синих, первого класса, за ним второклассные желтые -четыре штуки и семь или восемь зеленых -третий класс. Паровоз был под стать вагонам — не очень большой, не из тех гигантов что помнит Сергей — в хронике или вживую — реликты, изредка застывшие на постаментах железнодорожных станций -как память о прошлом… (Наверное — странная мысль мелькнула и исчезла — так бы показывали уцелевших мамонтов в зоопарках — вроде и почтенные существа -но что называется ниочём)

Высокая закопченная труба, расширяющаяся кверху, здоровенный цилиндр рядом с ней -гудок наверное*; высокие перила на площадке вдоль котла, солидный бункер и большая кабина позади и мощная вытянутая вперед кабаньим рылом решетка буфера. «Скотосбрасыватель!» — снова память — Сурова должно быть… Ну да — нередко на путях оказывалась заблудившаяся корова или застрявшая телега с лошадью -не понимал мужик-лапотник правил да на «авось» надеялся… (Бывало, что и останки самого мужика до станции на этой решетке доезжали…)