(«Ему и шестидесяти нет! — воскликнул про себя Сергей. Да он… Он же чуть старше меня!»)

— Врази же мои живут: они укрепились паче мене, и умножились, и оболгали меня, -нараспев продолжил Павел Петрович. Увы, дружище, есть на свете жестокие женщины, которые ничего не прощают: умирать будут, — но и на смертном одре не смягчатся. По моему глупому разумению, как бы гадок ни был человек, но если он хоть на полчаса умилился духом, пришел к тебе с открытой душой, надо поддержать это. в нем, а не бросать в него камнем… -должно быть в этом увядшем и усталом человеке ожил сын священника. Я пришел нынче к ней кроток и смирен сердцем, сокрушаясь о гресех своих; а она не захотела ни на минуту увидеть во мне человека, который, так сказать, внутренно истекает кровью. А почему не захотела? Потому, что у нее вместо сердца — греческая аптечная губка… Когда человек пьян и скотоподобен, тогда и обращайся с ним как с животным; а когда кается и хочет наипаче омыться от беззакония своего, — не отвращай от него лица. Так-то, друг сердечный!

Сергей слушал отца и странно смягчился. Ему безотчетно понравилось грубоватое добродушие отца, товарищеский тон, и даже церковный язык.

— Куда же, однако, мы плетемся? — спросил Павел Петрович. — Кстати: ты не обедал?

— Нет.

— Надо бы пожрать где-нибудь. В трактир тебе ходить не полагается. Куда ж бы это?.. Ба, вот мысль! Пойдем на вокзал: люблю я вокзалы.

— Отлично!

По дороге Павел Петрович сначала долго говорил на тему о «жестоковыйности нежного пола», потом задумался и замолчал. Встретился им нищий -обычный мужик в рогоже и заплатках и каких-то диких опорках на ногах откуда торчали грязные пальцы -и пованивающий как бомж его времени… Павел Петрович сунул ему гривенник

— Прими на хлеб Христа ради!

— Благодарствую барин — от голодной смертушки прямо спасли!

Отойдя на десяток шагов, обращаясь к сыну, Суров-старший заметил:

— Пропьет ведь, подлец!

— Пропьет! — согласился попаданец.

Проходя мимо церквушки в переулке, Павел Петрович набожно перекрестился, но тут же рассказал несколько кощунственных анекдотов.

— На Страстной неделе -важно начал он — иерей оговорился и сказал, что Иуда продал Христа не за тридцать сребреников, а за сорок… Стоящий в народе купец наклонился к своему приятелю и тихонько так говорит: «Это, стало быть, по нынешнему курсу…»

…Некий христианин шёл по пустыне и вдруг заметил, что навстречу ему идёт лев. Предчувствуя неминуемую гибель, тот взмолился:

— Господи, сделай так, чтобы лев этот уверовал в Тебя!

И чудо свершилось — лев встал на задние лапы, передние воздел к небу и человеческим голосом произнёс

— Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволения…

И сам расхохотался. Улыбнулся и Сергей.

— А вот еще… В гимназии заболел учитель физики. Что делать? Директор и попросили законоучителя провести урок. Батюшка, конечно, согласился, ну куды деваться? Даже в партикулярное переоделся.

Заходит в класс:

— Здравствуйте, отроки, — говорит, — сегодня я буду у вас вести урок физики. И тут понял что из физики то и не знает почти ничего! Но придумал.

— Ответствуйте мне, что самое тяжёлое на свете?

Все молчат, только один с первой парты руку тянет.

— Отвечай, отрок.

— Х…й, батюшка…

— Обоснуй, -даже растерялся благочинный.

— Да нет же -у вас штаны расстегнулись и х…й видно.

Тот посмотрел себе ниже пояса…

— Кхм… Богохульно, но верно!

И Павел Петрович снова густо рассмеялся.

Попаданца слегка покоробило.

— Папа, — сказал он, сообразуясь с нравами времени — ведь вы — религиозный человек… как будто. И сами упрекали в прошлом меня за то, что я лениво хожу в церковь; вы креститесь, молитесь, а сами рассказываете такие вещи… Отчего это так? Простительно ли это?

— Един Бог без греха, — ответил, вздыхая, Павел Петрович. — Отвечу я на Страшном Ссуде за праздные слова. Слаб я, ох как слаб! Я немощен, подл и ничтожен! А ты веди свою линию: строго, честно, преподобно. Я тебе не пример. Верь в своего помощника и покровителя, хвали его во трубех и органах, — а на прочее наплюй. А дела церковные… Я ведь ты знаешь рукополагаться не стал… Но не потому что в университет стремился… Просто — попу надо жениться чтоб приход получить ну или в монахи постричься. А невеста моя — дочь благочинного нашего -померла от горячки…

Вот — оттого в оконцовке я на твоей матушке женился…

Между делом болтая они пришли на вокзал.

Самарский вокзал Сергея изумил. Почему то в памяти доставшейся от Сурова он не сохранился почти, а теперь он узрел его воочию — и подумал что такой бы и столицу украсил.

Воткнутый неподалеку от центра города, он оказался между Всехсвятским городским кладбищем, и кладбищем староверческим — тут этого народа было много. Перед взором попаданца представало богатое строение в классическом стиле с двумя залами первого и второго класса, порталом с тремя арочными входами и двумя боковыми четырехэтажными выступающими корпусами и полукруглым фронтоном по центру с гербом, увенчанным массивной царской короной.

Напротив вокзала -небольшая аккуратная часовня.

Павел Петрович перекрестился небрежно…

— В честь иконы Божией Матери «Владимирская» — в память об избавлении жителей от неурожаев… Тогда как раз голодные годы были — тебе три годика было а я помню как померших детишек целыми санями в навал зимой на кладбище везли… Построили вот — нет чтоб святым отцам тогда на те деньги хлебушка беднякам прикупить! — проворчал, вздохнув Павел Петрович и они вошли в одну из дверей.

Стены и потолок украшала пышная лепнина а в просторных залах с блестящими хрустальными люстрами на потолке («Ну, просто дворец!») толклись местные и приезжие -кто то встречал кто то провожал кто то ругался с носильщиками. Вокзальный ресторан — вновь воспоминание — был популярным местом встреч у самарской публики. Изысканная кухня — оркестр для светских раутов и саксонский фарфор…

Но они направились не в ресторан а в буфет. Ну да -на вокзальные буфеты и ресторации запреты министерства просвещения не распространяются — гимназистам ведь в дороге тоже есть-пить надо!*

Правда буфет оказался подстать бару -и не последнего разбора — в его времени. Солидные дубовые диваны и такие же основательные стулья с вырезанными на спинках вензелями, громадный самовар со множеством медалей за стойкой -за которой торчал важный буфетчик ну и швейцар в ливрее и с бородой у дверей. Народу было немного — тихо звенела посуда и висел в воздухе табачный дым — сто с большим хвостиком лет до борьбы с курением.

— Чего изволите-с господа? -осведомился официант — парень с лицом юного развратника, в белой куртке и черной шапочке.

И нахально как показалось подмигнул отцу, странно переводя глаза то на попаданца то на Павла Петровича.

«Гей, что ли? За своих -тьфу! -принял?» — про себя зло фыркнул житель двадцать первого века.

— Рюмку водки -любезный… -презрительно сообщил Павел Петрович.

— А…- жест в сторону Сергея.

— Ему —лимонаду!

Выпив pap a осведомился.

— А отобедать у вас можно?

— Никак нет, только закуски. Севрюга, балык, селедка залом, горячее… жюльены, блины, икорка паюсная…

— Тогда две порции севрюжины с хренком и… пару пива.

— Сей момент, все исполним.

Сели за стол, и оба закурили. Сергей обнаружил что машинально курил, пряча папиросу в рукав…

— Инспектор идет! — добродушно шуганул его Павел Петрович.

Он пришел в самое благодушное настроение, вспоминал семинарскую жизнь, снова сыпал анекдотами.

…На экзаменах поп хочет семинариста завалить да и спрашивает — а может ли быть душа при жизни отделена от тела? А вопрос сей в догматическом богословии пресложный -одни говорят так другие этак