— Филл, — сказала Лея.

— Молчу, — прошептал Филл. — Я радуюсь бесшумно.

Виолетта не выдержала и всё-таки выдохнула:

— Наконец-то.

— Без выкриков, — сухо сказал Генрих.

— Это не выкрик, — быстро сказала Виолетта. — Это… счастье.

Генрих вздохнул, будто ему пришлось принять новую реальность.

— Счастье тоже бывает тихим.

Виолетта уставилась на него.

— Вы сейчас сказали красиво.

— Я сказал полезно, — буркнул Генрих и спрятал книжку. — Возвращаемся внутрь. Люди ждут суп, а не разговоры на крыльце.

Лея кивнула.

— Верно.

И это “верно” прозвучало как точка, а не как спор.

Остаток вечера прошёл без новых вещей, которые могли бы их сломать.

Лея работала за стойкой, держала кухню, принимала благодарности, отдавала комнаты, выслушивала “а можно нам тут, мы недолго” и ругалась на Филла за то, что он принёс не то — уже дважды.

— Лея! — шептал Филл, протягивая ей связку ключей. — Я нашёл!

Лея посмотрела.

— Это ключи от конюшни.

Филл моргнул.

— А разве у нас не просьба про ложки?

Лея медленно вдохнула.

— У нас просьба про ложки. И про то, чтобы ты не приносил мне конюшню.

— Я понял, — прошептал Филл и тут же поправился: — Не буду говорить “я понял”, чтобы не звучать как…

Генрих, проходя мимо, буркнул:

— Как я.

Филл замер и шепнул:

— Он шутит?

Виолетта прошептала:

— Не мешай чуду.

Генрих остановился.

— Я слышу.

— Простите, — пискнула Виолетта. — Это уважение.

Эйрен двигался по дому спокойно и точно. Он не лез в кухню, когда там тесно, не хватал у Леи то, что она держала, и не спрашивал “куда поставить”, если видел, куда не надо ставить.

Лея заметила это особенно остро. Потому что она привыкла: “помощь” часто означает “вмешательство”. А он помогал так, что ей не приходилось отбиваться.

Генрих провёл ещё одну проверку — уже скорее как патруль. Он ловил тех, кто пытался выйти “на минутку”, и возвращал их внутрь голосом, от которого люди вдруг становились очень разумными.

— Тут скользко, — говорил он сухо. — И мне не нужно, чтобы кто-то падал. Возвращайтесь.

— Но мне надо…

— Вам надо жить, — отвечал Генрих. — Возвращайтесь.

Филл восторженно шептал Виолетте:

— Он спасает людей фразами.

— Он спасает людей тем, что стоит там, где надо, — шептала Виолетта. — Это взрослая магия.

— Магия — запрещённое слово, — буркнул Генрих, проходя мимо.

Виолетта зажала рот ладонью.

Лея не улыбнулась, но внутри у неё стало чуть легче.

К ночи гости разошлись, в зале осталось меньше голосов, меньше шагов, меньше лишних взглядов.

Лея закрыла дверь, прислонилась лбом к косяку и сказала тихо:

— Всё.

Эйрен подошёл рядом и не сказал “молодец”. Он сказал:

— Спать.

И этого хватило.

Утром было тихо. Не “волшебно тихо”, не “особенно тихо” — просто тихо после дня, когда любой звук цеплялся за другой.

Лея проснулась позднее обычного, потому что тело наконец позволило. Спустилась вниз и увидела Эйрена у стола.

Он мыл посуду. Складывал ткань. Протирал доски. Делал это без лишних движений, как человек, который не пытается доказать свою полезность.

Лея остановилась на последней ступеньке.

— Ты встал раньше, — сказала она.

— Да, — ответил Эйрен.

— И не разбудил меня.

— Ты была уставшая.

Лея хмыкнула.

— Я всегда уставшая.

— Тогда тем более, — спокойно сказал Эйрен.

Она подошла ближе, взяла тряпку — автоматически, как делала всю жизнь, и тут же заметила: он протянул ей другую, сухую.

— Я сама, — сказала Лея по привычке.

Эйрен не спорил.

— Я тоже, — ответил он.

Лея посмотрела на него.

— Это мой дом.

— Да, — согласился Эйрен. — И я в нём не мешаю. Я делаю своё.

Лея хотела сказать что-то колкое, но вместо этого сказала:

— Ладно. Делай.

Эйрен кивнул. Никакого торжества. Никакого “наконец-то”. Просто кивок.

Из кухни вылетела Виолетта — как человек, который спал мало и счастлив много.

— Доброе утро! — прошептала она громко. — У нас всё получилось!

Лея даже не повернулась.

— Виолетта, если ты сейчас скажешь “у нас” ещё раз, я дам тебе швабру.

Виолетта замерла.

— Я люблю швабру! — тут же выпалила она.

Лея вздохнула.

— Это ты сейчас сказала из страха.

— И из любви, — быстро добавила Виолетта. — Там всё вперемешку.

Филл влетел следом и, конечно, не смог сделать это тихо. Он споткнулся о стул, задел крылом край полки, удержался и торжественно прошептал:

— Письмо!

В этот момент в зал вошёл Генрих. Впервые — без лица “я сейчас найду причину для проблемы”.

Он вытер сапоги, кивнул Лее и сказал:

— Доброе.

Лея подняла бровь.

— Вы умеете.

Генрих поморщился.