«А что, если не развеет? — вдруг подумала она с приступом леденящего ужаса. — Что, если этот поцелуй — просто красивая метафора, которую все поняли буквально? Что, если я поцелую этого каменного принца, а тьма не отступит?»

Ее объял страх не перед магией или драконами, а перед страшным разочарованием в глазах этих людей. Их вера была ее тюрьмой. Король видел в ней инструмент для выполнения пророчества. Отец? Нет, этот добродушный старик со сдвинутой короной был для нее чужим человеком.

Принц Драко, судя по всему, видел в ней стратегический ресурс. И только она одна, запертая в теле прекрасной куклы, понимала, что вся эта конструкция хрупка, как стекло. И когда она треснет, осколки поранят в первую очередь ее. Этот страх, смешиваясь с яростью от собственного бессилия, и стал той горючей смесью, которая и вырвалась наружу в виде едкой реплики.

Церемония требовала, чтобы она, опустив глаза, сделала глубокий реверанс. Вместо этого Света встретила его взгляд прямо. И, прежде чем смогла себя остановить, ее губы, алые как рассвет (черт побери, даже ее собственные мысли теперь звучали как цитата из романа!), изрекли тихо, но так, что он наверняка увидел их движение:

— Интересно, много ли он продержится в бою в этих латах. Плечевые пластины сковывают движение, а шлем, я уверена, с шипами, которые идеально цепляются за низкие дверные проемы. Очень практично.

Она не сказала это громко, не на весь двор. Но она сказала это четко, глядя ему прямо в глаза. И она увидела, как эти стальные глаза… изменились. Не в сторону тепла или гнева. В них мелькнуло мгновенное, стремительное недоумение. Легкая тень, пробежавшая по гранитному лицу. Он не ожидал этого. Он ожидал робкого взгляда, румянца, может быть, испуга. Но не едкого, аналитического замечания о тактических недостатках его доспехов.

Он замер на мгновение, его рука, лежавшая на поводе коня, непроизвольно сжалась. Их взгляды скрестились – ее насмешливый, живой, полный чужого, современного цинизма, и его – холодный, удивленный, выбитый из колеи.

Король Олеандр, ничего не слышавший, сиял.

—Видала, дочка? Смотрит на тебя! Пророчество сбывается!

Принц Драко первым отвел взгляд, резко повернув голову к своему отряду, отдав какую-то короткую команду. Но напряжение, возникшее между ними на этом балконе, было ощутимым. Это было не начало романтической истории. Это было первое столкновение двух миров – мира абсурдной сказки и мира трезвой, язвительной реальности, принесенной в него Светой.

Она медленно выдохнула, чувствуя, как по ее спине бегут мурашки. Страх смешался с диким, запретным удовлетворением. Она испортила сцену. Она внесла диссонанс в этот идиотский сюжет. И это было прекрасно.

«Ну что ж, принц Драко, — подумала она, глядя на его мощную спину. — Работа у нас предстоит интересная. Посмотрим, кто кого».

После той встречи на балконе Свету, теперь уже леди Лилианну, будто подменили. Вернее, в ее новом, изысканном теле закипела и требовала выхода ее старая, циничная сущность. Двор принцессы-спасительницы оказался для нее адом из кружев, условностей и бесконечных глупостей.

Ей приходилось часами сидеть на уроках этикета, где старый, похожий на высохшую жабушку, наставник граф де Леруа учил ее, как правильно опускать веер, чтобы выразить мимолетную заинтересованность, и как именно должна падать складка платья при реверансе перед особой королевской крови.

— Леди Лилианна, вы просто обязаны излучать невинность и добродетель! — вздохнул граф де Леруа, и его тонкие пальцы, похожие на бледных пауков, беспомощно повсплыли в воздухе. Он пах лавандой и камфорой, как будто его только что извлекли из комода. — Ваш взгляд должен быть томным, но целомудренным! Как у лани, что заметила охотника, но замерла, плененная его благородством!

«Лань, — мысленно хмыкнула Света. — Я бы этому «охотнику» по голове веером заехала, чтобы неповадно было женщин запугивать томными взглядами».

Ее пытались кормить изысканными яствами, которые были красивы, но безвкусны, как картон. Ее окружали придворные дамы, чьи разговоры крутились вокруг нарядов, сплетен и, конечно, «очаровательного, но такого сурового принца Драко».

— Он просто божественно выглядел в тех доспехах! — вздохнула герцогиня Амели, поправляя жемчужное ожерелье. Ее глаза, большие и пушистые, как у фаянсовой овечки, блестели искусственным восторгом.

— Говорят, в его жилах течет настоящая лава! — подхватила другая, баронесса, с глазами-буравчиками.

— А как он на вас посмотрел, Лилианна! — Амели хлопнула ресницами, и в ее голосе прозвучала сладкая, как сироп, зависть. — Это была настоящая магия! Я просто сгораю от нетерпения увидеть вашу первую встречу на балу!

«Магия идиотизма», — думала Света, с силой втыкая вилку в нежный пудинг. Она ловила на себе взгляды – восхищенные, завистливые, расчетливые.

Все они видели в ней не человека, а инструмент. Красивый, позолоченный ключик к спасению королевства. Даже король-отец смотрел на нее с нежностью, в которой сквозала отчаянная надежда на то, что его династия и трон не рухнут благодаря удачно исполненному пророчеству.

Эта мысль преследовала ее повсюду.За завтраком король Олеандр совал ей на тарелку виноград, очищенный от косточек, с видом человека, кормящего ценную породистую лошадь перед скачками. «Кушай, дочка, силы понадобятся!» — и в его глазах читался не родительский порыв, а расчетливый уход за магическим артефактом. Даже ее собственная новая внешность стала частью этой тюрьмы.

Она ловила себя на том, что в зеркале ее отражалось не живое существо с мыслями и чувствами, а идеально составленная картина: золотые волосы, изумрудные глаза, алые губы. Набор признаков, соответствующих пророчеству. Ее комната, роскошная и просторная, была клеткой с бархатными решетками. Каждая скрижаль с драконами на потолке, каждая вышитая единорогами подушка напоминала ей о возложенной миссии.

Порой, оставшись одна, она подходила к окну и смотрела на живой мир за стенами замка: на горожан, суетящихся на рынке, на солдат, лениво прохаживающихся по стенам. Они жили своей жизнью, пусть простой и тяжелой, но своей. У них были свои печали и радости, не предписанные древним свитком. У них был выбор.

А ее выбор свели к одному-единственному действию — найти нужные губы и приложиться к ним в нужный момент. Это унижение было горше всего. Ее разум, ее образование, ее личность — все это было объявлено браком и подлежало замене на набор штампованных реакций «дочери света». И хуже всего было то, что с каждым днем ее собственная память о прошлой жизни начинала казаться ей сном.

Пыльная библиотека, запах старого кофе, заставка на компьютере — эти образы тускнели, вытесняемые яркими, навязчивыми образами замка. Что, если она и правда забудет, кем была? Что, если Света окончательно умрет, и останется только Лилианна, с покорной улыбкой ждущая своего принца? Этот страх был сильнее страха перед Тенью. Он заставлял ее искать островки сопротивления.

Отчаяние накатывало, густое и липкое, как смола. Ей нужно было убежать. Найти хоть уголок, где с ней не будут сюсюкать, не будут ожидать томных взглядов и невинных вздохов. Ей нужна была… нормальность. Или ее подобие.

И тогда она вспомнила. Библиотека. В одном из бесконечных коридоров замка она мельком видела массивную дубовую дверь с выцветшей табличкой. Ее старый, библиотекарский инстинкт сработал безошибочно.

При первой же возможности, отговорившись головной болью и необходимостью уединения для «медитации над пророчеством» (это волшебное слово действовало на всех, как ключ от любого замка), она улизнула от своей свиты.

Каменные стены коридоров были холодными и безразличными, что было несравнимо лучше приторной слащавости придворных. Она шла, прислушиваясь к эху своих шагов, пока не нашла ту самую дверь. Она была приоткрыта. Из щели тянуло знакомым, родным запахом – старой бумаги, кожи переплетов и воска для дерева. Запахом знаний. Запахом дома.