По пути через главный зал Света столкнулась с принцем Драко. Он не шел куда-то целенаправленно, а стоял у огромного камина, в котором не горел огонь, и смотрел на груду холодного пепла. Он услышал ее шаги и обернулся. Его проницательный взгляд сразу отметил ее заплаканное лицо, чернильное пятно на щеке и неестественно прямую спину. Он ничего не спросил. Он просто смотрел, и в его глазах не было ни любопытства, ни осуждения. Было понимание.

— Он знает, — промелькнуло у нее в голове. — Он знает, что я пришла к нему не по своей воле. И в этом молчаливом знании не было ни капли торжества. Была лишь та же усталая готовность к жертве, что и у нее.

— Леди Лилианна, — произнес он наконец, и его низкий, глухой голос прозвучал не как формальность, а как тихое признание ее тяжести.

— Ваше высочество, — кивнула она, не в силах сказать больше. Они стояли друг напротив друга, два полководца, проигравших войну еще до последней битвы.

— Я видел, как архивариус... уходил, — медленно сказал Драко. Это не было вопросом. Это был факт. Констатация.

— Да, — односложно ответила Света.

Принц перевел взгляд на мертвый камин.

— Иногда, чтобы спасти поле для будущего урожая, его нужно выжечь дотла, — произнес он, и в его словах не было утешения. Был лишь горький, солдатский реализм.

— Я готова поджечь спичку, — тихо сказала Света.

Драко снова посмотрел на нее, и в его стальных глазах что-то дрогнуло. Нежность? Нет. Уважение.

— Я понимаю. Я буду ждать в тронном зале. Когда вы будете готовы. — Он повернулся и ушел, оставив ее одну с грузом их безмолвного договора.

Прежде чем пойти навстречу своей судьбе, Света пошла не в тронный зал, а на самую высокую из доступных башен — часовую. Ей нужно было в последний раз взглянуть на мир, который она пыталась спасти такой чудовищной ценой. Ветер на вершине был сильным и холодным, он высушивал следы слез на ее лице, но не мог унести тяжесть в душе. Отсюда, сверху, пустота была еще ужаснее. Она была не просто черным пятном. Она была отсутствием всего. Отсутствием цвета, звука, перспективы. Она поглощала свет звезд на своем краю, и казалось, вот-вот дотянется и до луны. Но не это было самым страшным.

Самым страшным были огоньки в Нижнем городе. Маленькие, дрожащие точки. Свечи в окнах, костры на площадях. Люди, которые не знали о «Каноническом своде», о силе воли и о ее страшном выборе. Они просто цеплялись за жизнь. За тепло огня, за близость друг друга. Они были такими же, как Мария и Марк. Настоящими. И ради этих огоньков, ради их простого, негероического существования, она и шла на это. Она представила, как эти огоньки один за другим начинают гаснуть, как окна становятся черными, пустыми глазницами.

Нет, мысль о потере Сайруса была невыносима. Но мысль о том, что она могла бы что-то сделать — и не сделала, позволив этим огонькам исчезнуть, — была бы хуже. Это была бы не боль, а вечное, ледяное, абсолютное проклятие для ее души. Она глубоко вдохнула колючий воздух и медленно выдохнула. Решение, принятое в отчаянии, теперь, глядя на эти огни, обрело твердую, алмазную ясность. Оно было правильным. Оно было единственным. Даже если оно убивало в ней все живое.

Весть о том, что леди Лилианна «одумалась» и готова исполнить пророчество, разнеслась по замку со скоростью лесного пожара. И, словно по мановению волшебной палочки, пустота за стенами будто на мгновение замерла. Не отступила, нет. Но ее безмолвное, неумолимое давление слегка ослабло, уступив место чему-то новому – призрачной, лихорадочной надежде.

И самое ужасное было в том, как мир на это отреагировал. Та самая свобода, за которую они с Сайрусом были готовы умереть, была сброшена с плеч как надоевшая ноша. Замок с подобострастным, жалким облегчением ухватился за старые, знакомые цепи. Люди, еще вчера бывшие бледными тенями, вдруг воспряли духом. В их глазах, потухших и пустых, снова загорелись искорки – не жизни, а рабского восторга перед тем, что все возвращается на круги своя.

Король Олеандр, мгновенно позабыв о своем затворничестве и настойках, преобразился. Он снова стал Властителем, Отцом народа и Провидцем, предвидевшим сие великое событие.

— Я всегда знал! — гремел он на экстренном совете, который больше походил на праздничный банкет. — Знало и мое сердце, и пророчество! Дочь моя, чистая душой, не могла долго противиться зову судьбы! Ее испытания, ее странности – все это было лишь подготовкой к сему великому часу!

Света сидела рядом с ним, облаченная в очередное немыслимое творение портных – платье цвета рассвета, расшитое жемчугом и серебряными нитями, символизирующими слезы радости небес. Она не смотрела ни на кого. Ее взгляд был устремлен в пространство перед собой, пустой и отстраненный. Она была похожа на прекрасную, идеально одетую куклу, которую вынесли на всеобщее обозрение.

Она чувствовала на себе взгляды – восторженные, полные слез умиления. Никто не видел в ее решении жертвы. Все видели лишь долгожданную капитуляцию.

Приказ о подготовке к Церемонии великого поцелуя был отдан, и замок погрузился в водоворот безумной деятельности. Это был не просто праздник. Это была инсценировка, гигантский спектакль, призванный убедить саму реальность в том, что все идет по плану.

Гобелены, изображавшие мифические сцены, вытряхивали от пыли и вешали на самые видные места. Балкон, на котором должна была произойти церемония, украсили гирляндами из белых роз и серебряных лент. Придворные ювелиры достали из запасников самые великолепные украшения для «избранной» и «спасителя». Повара, забыв о скудных пайках последних недель, суетились, пытаясь из ничего сотворить пиршественные яства.

Атмосфера была густой, сладкой и удушающей. Воздух звенел от притворного смеха, вымученных радостных возгласов и звона бокалов, в которые наливали вино из последних запасов. Это был карнавал на краю пропасти, где все танцевали, стараясь не смотреть в черную дыру, зияющую за декорациями.

И в самом центре этого безумия, словно два неподвижных, холодных камня в бурлящем потоке, находились Света и Сайрус.

Они не разговаривали. Они даже не смотрели друг на друга. Света выполняла свою роль с механической точностью. Она позволяла одевать себя, причесывать, учить слова церемониальной клятвы. Ее лицо было маской вежливого, отстраненного согласия.

Сайрус же стал тенью. Он не появлялся на советах. Он заперся в библиотеке, но не для исследований, а просто чтобы спрятаться. Когда их пути все же пересекались – в длинном коридоре, на лестнице, – они проходили мимо, как абсолютные чужие. Он не смотрел на нее. А она, бросая на него украдкой взгляд, видела лишь его профиль, заостренный и бледный, как у мертвеца. Его некогда живые, полные ума и трепета синие глаза теперь были пусты. Он стал тем, чем и был когда-то – Хранителем. Бесстрастным регистратором событий. И событие, которое ему предстояло занести в свод, было для него смертным приговором.

Однажды, за два дня до церемонии, Света застала его в большом зале, где он инвентаризировал свитки, спасенные из исчезнувших крыльев библиотеки. Они были одни. Шум праздничных приготовлений доносился издалека.

Она остановилась в нескольких шагах от него. Ее сердце бешено колотилось, умоляя сказать что-то, что-нибудь, что смягчило бы эту ледяную стену между ними.

— Сайрус… — тихо произнесла она.

Он не обернулся. Его рука, перекладывающая свиток, на мгновение замерла, и только.

— Господин Сайрус, — поправил он, и его голос был плоским, как поверхность воды в безветренный день. — Или Хранитель. Как вам удобнее, леди Лилианна.

Эти слова ранили больнее, чем крик или упреки. Это было официальное, бесповоротное отречение.

— Я… я сделала это не для себя, — прошептала она, чувствуя, как предательские слезы подступают к горлу.

Наконец он повернул голову. Его взгляд скользнул по ней, по ее роскошному платью, по жемчугу в волосах, и в его глазах не было ничего, кроме холодного презрения.