Он не говорил «всё пройдёт» или «поплачь». Он просто держал. И гладил по спине, по волосам медленными, тяжелыми движениями, как укачивают ребенка. Кабинет погрузился в полумрак, за окном темнело. Они так и просидели на полу, прислонившись к дивану, он — обняв её, она — размазав слёзы и тушь по его рубашке.

Она не помнила, как они перебрались на диван, и как уснула. Помнила только тяжёлое, тёплое ощущение безопасности, которого не знала со времён того самого отца с фотографии.

Их разбудил резкий, ледяной свет утра и... щелчок.

Щелчок открывающейся двери.

Диана вздрогнула и открыла глаза. Александр, спавший зарывшись в ее волосах, напрягся и медленно поднял голову.

В дверях кабинета стояла Ира. В той же простой куртке, с термосом в одной руке и детским рюкзачком в другой.

Её лицо не было сердитым или искажённым ревностью. Оно не выражало ничего, и было белым, как бумага. Она увидела мужа, лежащего в помятой вчерашней рубашке, обнимающего какую-то заспанную молодую девицу. Увидела досаду и вину в его глазах.

Она всё поняла. Без слов. За миг.

Ира медленно, очень медленно поставила термос на пол у порога. Поправила ремень рюкзачка на своём плече. Посмотрела на Александра. В её взгляде не было вопроса, зато был приговор. И бесконечная, вселенская усталость.

Потом она развернулась и вышла, тихо закрыв дверь.

Тишина после её ухода была оглушительной. В ней звенело всё: стыд, крах, неизбежность расплаты.

Диана медленно отодвинулась от Александра. Он не пытался её удержать. Сел, опустив голову на руки, и дышал, словно ему переломали рёбра.

— Ну что, — прошептала Диана осипшим голосом. — Поздравляю и тебя. Эксперимент удался на все сто.

Она поднялась, нашла свою куртку, надела её. Вышла, не оглядываясь. На этот раз она знала — он не побежит догонять. Игра была окончена. Цена оказалась выставлена на свет утра вместе со всей их грязной, жалкой, человеческой начинкой. И платить пришлось всем.

На окно она прилепила скотчем лист ватмана. На нём чёрным маркером, корявыми, злыми буквами было выведено: «МНЕ ПОХУЙ». Плакат закрывал пол-окна, кричал в пустоту. Символ её новой, окончательной свободы от всего. От него, от его семьи, от его сломанной жизни, от своей вины. Главное — самой поверить.

Но внутри было тихо и пусто. Не похуй. А страшно.

Александр что-то в ней запустил. Не процесс выздоровления — это было бы слишком пафосно. Он вскрыл старый нарыв, и теперь оттуда, вместо привычного гноя ненависти, сочилось что-то другое. Воспоминания. Не об уходе отца. О том, как он, ещё не ушедший, учил её кататься на велосипеде, держал за седло. Как смеялся её шуткам, хвалил рисунки. Эти картинки были ярче и больнее, чем образ предателя.

Она больше не могла злиться на отца с прежней яростью. И уж точно не могла винить его в смерти матери. Рак — это не от измен. Рак — это биология, злой рок, чёртова случайность. Эти два события шли в голове параллельными линиями, которые больше не пересекались в точке «Он её убил». Осознание было холодным и неутешительным. Оно не принесло облегчения, но отняло опору. Всю её взрослую жизнь она стояла на фундаменте из этой ненависти. Теперь под ногами был зыбучий песок.

Она пыталась напиться. Коньяк вызывал тошноту после первого глотка. Сигареты казались отвратительными. Её тело, её химия бунтовали против старого, проверенного способа бегства.

Она была пустой. Ни злобы, ни целей, ни даже привычного саморазрушения. Одно голое, никчемное существование в грязной квартире. И в эту пустоту всё чаще лезли другие образы: Александр. Не его измены жене, а усталые глаза в тот миг, когда он прижал её к себе. И крепкие, тихие объятия, в которых мир на секунду переставал раскалываться. Она боялась этих воспоминаний. Они были слабостью. Смертельной.

Через неделю молчания она пришла к нему. Не позвонила, просто вошла. И увидела, что он переехал в кабинет. На диване — скомканное одеяло, на столе — гора пластиковых контейнеров от лапши и суши, пустые банки энергетика. В воздухе — спёртость, дух немытого тела и отчаяния.

Он лежал на диване в помятой футболке и тех же джинсах, уставившись в потолок. Небритый, с сальными волосами.

— Встань, — сказала она, но в голосе не было прежней силы, только хрип.

Он медленно перевёл на неё взгляд. Ничего не сказал.

— Ты сдох тут что ли? — спросила она, подходя ближе.

— Пока нет, — ответил он сипло.

— А запах стоит, будто сдох.

— Ты по делу или позлорадствовать забежала?

— Я... почини меня, — выпалила она. — Верни, как было. Я не могу так. Мне... нечем дышать.

Он сел. Глаза были мутными.

— Я тебя починил, — сказал он тихо. — Ты больше не больна ненавистью. Ты здорова. Просто здорова и пока пуста. А теперь ты просишь сломать тебя обратно. Это новый уровень идиотизма, даже для тебя.

— А ты? — кивнула она на гору мусора. — Это твой способ починить себя? Утонуть в дерьме?

— Я не чинился. Просто разобрал себя на запчасти и потерял инструкцию по сборке, — он провёл рукой по лицу. — Ира подала на развод. Уехала. Сына забрала. Адреса не оставила. Через адвокатов всё.

Диана замерла. Она ожидала скандала, криков, упрёков. Не этой тихой, тотальной капитуляции.

— Дай мне номер, я поговорю с ней, — сказала она, и её собственный голос прозвучал наивно, по-детски. — Я обьясню. Скажу, что ничего не было. Что это всё... эксперимент.

Он посмотрел на неё с какой-то странной, усталой нежностью.

— Объяснять некому. Да и нечего. Она права. Со мной невозможно. Я... выдохся. И с Ирой давно пора было развестись, это была не семья, а привычка. А вот сына... — голос его дрогнул, и он отвернулся. — Сына терять больно.

И в этот момент Диана поняла кое-что важное. Её отец сдался. Столкнулся с трудностями (больная жена, трудный подросток) — и сбежал, отказался, слил в детдом.

Александр — не сбежал. Он развалился, но мучился из-за потери. Он был плохим мужем, но, возможно, не плохим отцом. Ответственным в своём падении. И это делало его... хорошим. В каком-то исковерканном смысле. Лучше, чем она о нём думала. Лучше, чем её отец.

И ещё она поняла, что ему сейчас хуже, чем ей. И что вытаскивать из этой ямы некому, кроме неё.

Она не знала, как это делается. Не было инструкций. Была только та грубость, которой она привыкла выражаться.

— Ладно, хватит ныть, — сказала она резко. — Встал. Пошёл.

Она начала действовать. Не как психолог. Как человек, раздраженный чужим безволием. Сгребла гору контейнеров в пакет, завязала, швырнула в коридор. Распахнула окно — ворвался холодный воздух. Он вздрогнул.

— Что ты делаешь?

— Выношу мусор. Ты — часть его. Так что не мешай.

Она вынесла пакеты. Вернулась, ткнула в него пальцем.

— Ты воняешь. Поедешь домой. Помоешься. Побреешься. Сменишь одежду.

— Не хочу, — пробормотал он, отворачиваясь к стене.

— А мне похуй, чего ты хочешь! — крикнула она, и это была уже не игра в равнодушие, а настоящая злость. — Ты слабое ничтожество? Сломался? Ира ушла — и всё, конец света? А если завтра я не увижу тебя в этом окне в нормальном состоянии, в чистой рубашке, я знаешь что сделаю?

— Что? — он обернулся, и в его глазах мелькнул слабый интерес.

— Офис подожгу. Опыт у меня есть. И на этот раз сработает. Понял, Волков? Встал. Куртку нашел. Пошёл на хуй домой.

Он смотрел на неё — помятую, в растянутой футболке, с лихорадочным блеском в глазах — и вдруг... усмехнулся. Слабенько, криво. Но это была усмешка. Не психолога. Просто человека, которого только что разбудили от кошмара пинком.

— Угрозы поджогом... это твой метод мотивации?

— Самый действенный. Воняешь, как бомж. Позорище. Давай, сгинь с глаз.

Он медленно, с трудом поднялся, нашёл куртку. Надел. На пороге обернулся.

— А ты?

— А я прибираться ещё буду. Чтобы тебе завтра было куда прийти. Если, конечно, не сдохнешь по дороге.