Отца она узнала не сразу. Сначала увидела спину: поношенное пальто дешёвого кроя, редкие грязно-седые волосы над воротником. Он стоял у подъезда её дома, курил, нервно оглядывался.

Диана остановилась в десяти метрах, сжимая ключи в кармане так, что они впились в ладонь. Холодный укол адреналина пронзил желудок. Она хотела развернуться и уйти, но ноги будто вросли в асфальт.

Он обернулся. Время сжалось, выстрелив ей в лицо обрывками детства. Те же глубокие носогубные складки, опущенные уголки рта, которые она когда-то боялась. Только теперь лицо было обвисшим, землистым, с мутными глазами. Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни раскаяния, ни радости узнавания. Был расчётливый, животный интерес. Как у нищего, высматривающего, у кого можно попросить.

— Диана? — голос оказался хриплым, сиплым, как будто его долго не использовали. — Дочка?

Она не ответила. Подошла ближе, до границы, где запах его становился настойчивым. Пахло дешёвым табаком, перегаром и немытой одеждой. Пахло детством, которое закончилось в тринадцать.

— Чего приперся? — её собственный голос прозвучал плоским, металлическим.

— Узнал, что ты тут. Через знакомых... — он замялся, видимо, сочиняя на ходу. — Решил навестить. Ты... выросла.

— Удивительно. Обычно дети не растут? — она прошла мимо него к подъезду, не приглашая внутрь. Он, однако, юркнул за ней, придерживая дверь.

В лифте молчали. Он косился на неё, она смотрела на цифры, горящие над дверью. В её голове стоял гул. Всё, что она строила последние недели — хрупкое равновесие, запрет на мысли о нём, попытки жить — треснуло по швам от одного его вида.

В квартире он обвёл взглядом комнату, и она увидела, как в его глазах мелькнуло что-то вроде разочарования. Не шикарно. Значит, не разжиться.

— Присаживайся, — бросила она, сама оставаясь стоять у окна. — Говори быстро. Чего нужно?

Он сел на краешек стула, потер ладони о колени.

— Что ты, дочка, сразу... Я просто повидаться. Стар стал. Заболел.

— Конкретнее.

— Печень... — он махнул рукой, делая вид, что не хочет обременять. — Врачи говорят, лечение дорогое. А пенсия... Ты же фотограф теперь, я слышал. Подрабатываешь.

«Слышал». Значит, следил. Искал подход.

— У меня нет денег, — сказала она автоматически.

— Ну что ты, я же не про много... — начал он было, но она перебила.

— Ни копейки. Ты понял? Ты сдал меня, как вещь в камеру хранения. Срок хранения вышел. Претензии не принимаются.

Он помолчал, и вдруг его лицо исказилось знакомой, детской обидой. Той самой, с которой он уходил хлопать дверью, когда мать просила помочь.

— Жёсткая ты стала. В мать. Та тоже злая была в конце.

— В конце её жрал рак, — холодно парировала Диана. — А ты предал её ещё до этого. Меня заодно. Так что не гони на мою мать. Уходи.

Он не ушёл. Стал говорить, жаловаться. На жизнь, на здоровье, на то, как несправедливо всё сложилось. И с каждым его словом ярость в ней не росла. Она таяла, сменяясь другим, более страшным чувством — омерзением. Он был не чудовищем. Он был жалким, мелким, слабым человеком. И от этой слабости исходила такая вонь душевной нищеты, что её тошнило.

Когда он наконец ушёл, пообещав «зайти ещё», Диана не пила. Она позвонила Александру. Без приветствия.

— Он нашёлся. Отец.

С той стороны пауза.

— Где ты?

— Дома.

— Я еду.

Он приехал через двадцать минут. Выслушал её скупой, рубленый пересказ. Она ждала, что он обнимет, скажет что-то утешительное. Вместо этого он, помолчав, произнёс:

— Ты должна его сфотографировать.

— Что? — она не поняла.

— Сделай проект. Серию портретов. Не отца. Источника твоей травмы. Изучи его. Как ты изучала плесень в холодильнике.

— Ты совсем ебнулся? Я его видеть не могу!

— Именно поэтому — должна. Пока ты видишь в нём демона из прошлого, он владеет тобой. Сведи его к набору физиологических процессов. К морщинам, пятнам на коже, дрожанию рук. Разбери на детали. И, может быть, тогда он перестанет быть мифом и станет просто старым, больным мудаком.

Это было жестоко. Бесчеловечно. И в этом была та самая хирургическая точность, которая в нём и притягивала, и пугала. Он предлагал не прощение. Он предлагал вскрытие.

Она согласилась. Не из храбрости. Из отчаяния и странной, извращённой благодарности за то, что он даёт ей не утешение, а оружие.

Она позвонила отцу. Сказала: «Приходи. Я сделаю тебе несколько фото. Заплачу». В её голосе не было тепла. Было предложение сделки. Он, услышав про деньги, согласился.

Он приходил три раза. Она заставляла его сидеть у окна в её же квартире, в том самом кресле, где она сама сидела с биноклем. Она работала молча, с холодным, сосредоточенным лицом. Щелчок затвора звучал как выстрел.

И через объектив она видела. Видела не отца, а объект. Жёлтые белки глаз с лопнувшими капиллярами. Трещины на потрескавшихся губах. Пигментные пятна на лысеющей голове. Дрожь в пальцах, когда он закуривал. Его попытки «взять позу» — жалкие, неумелые. Он был пустым. За всей грязью и болезнями не было ни силы, ни харизмы, ни даже настоящей хитрости. Была просто деградация.

На третью сессию он, пытаясь быть «ближе», начал рассказывать похабный анекдот. И в момент, когда он хихикал, показывая кривые зубы, Диану осенило. Её поразила не ненависть. Её поразило сходство. Манера отводить глаза, когда становится неловко. Резкий, почти агрессивный смех в неуместной ситуации. Даже то, как он сутулился, будто прячась от мира. Это были её жесты. Её защитные механизмы. Тот же побег. Только он сбежал в алкоголь и жалость к себе, а она — в ненависть и саморазрушение.

Диана опустила камеру.

— Всё. Иди.

— А деньги? — тут же оживился он.

Она сунула ему в руку несколько купюр, которые он пересчитал с жадной быстротой. Уходя, он даже не посмотрел на неё.

Дверь закрылась. Диана осталась одна с фотоаппаратом, полным портретов своего страха. И страх этот оказался маленьким, ничтожным и до ужаса знакомым.

Когда пришёл Александр, она не плакала. Сидела на полу, прислонившись к дивану, и смотрела в одну точку.

— Ну? — спросил он, садясь рядом.

— Он... никто, — выдохнула она. — И я... я такая же.

— Какая же?

— Слабая. Трусливая. Готовая сбежать и всё сломать, лишь бы не чувствовать. — Она повернула к нему лицо, и в её глазах стояла болезненная пустота. — Я ненавидела его за то, что он бросил меня. А что я сделала? Я бросила саму себя.

Александр не стал спорить. Не стал утешать. Он кивнул.

— Теперь ты это видишь.

— И что мне с этим делать? — её голос сорвался на шёпот. — Как с этим жить? Раньше у меня был враг. Отец-предатель. Теперь врага нет. Есть просто... дыра. И я сама в ней.

Он взял её руку, разжал пальцы, вжимавшиеся в ладонь.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я знаю, как разобрать. Не знаю, как собрать. Это тебе решать. Будешь собирать — помогу. Не будешь... — он не договорил.

Она поняла. Он больше не будет её «чинить». Он будет просто рядом. Если она захочет. А захочет ли она? Хватит ли у неё сил не просто ненавидеть или нуждаться, а строить? Даже если строительным материалом будет эта дыра и эти жалкие обломки самой себя?

Она не ответила. Прижалась лбом к его плечу. Они сидели так в тишине, пока за окном не стемнело. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и нерешённый. Но впервые за много лет у Дианы не было готового, яростного ответа. Был только вопрос. И рядом — человек, который не обещал на него ответить.

Александр ушёл на рассвете. Он дал задание. Последнее, и самое важное.

«Разберись с этим, — сказал он, стоя уже в дверях. — С этой дырой внутри. Ты можешь злиться, плакать, снимать десять кадров в день или разбить всю посуду. Но делай это одна. Не со мной. Потому что если я сейчас останусь, я стану костылём. А ты должна понять, можешь ли ты стоять на своих ногах. Даже если они слабые».