— Остановись, — наконец сказала она, и голос дал трещину.

— Почему?

— Потому что… потому что это похоже на вскрытие.

Он опустил камеру.

— Ты же хотела видеть. Видеть правду. Правда — она всегда как вскрытие. Кровь, внутренности, причины смерти. Красиво только в кино.

— Я не хотела видеть себя.

— А кого же? Ты думала, правда — это про других? Нет. Правда всегда про тебя. Просто до других ты можешь дотянуться с помощью бинокля или шантажа. А до себя — только так.

Он подошел к ее «Кэнону», все еще лежавшему на столе.

— Возьми его.

— Я сказала, хватит.

— Возьми. И сними меня. Сейчас. Пока я здесь.

Она смотрела на него, не двигаясь. Он стоял посреди ее комнаты, человек из того, другого мира, с камерой в руках, и требовал, чтобы она навела на него объектив. Чтобы замкнула круг.

— Боишься? — спросил он тихо.

— Нет, — соврала она.

Она встала, взяла свой «Кэнон». Подняла его, прицелилась. Он не улыбался, не позировал. Просто смотрел в объектив. Через видоискатель она видела его лицо крупно. Те самые тени под глазами, морщину у губ, жесткую линию скул. Он был реальным. Слишком реальным. Не схемой «изменщик», а живым мужчиной с усталостью в каждом мускуле.

Она нажала на спуск. Щелчок прозвучал громко, как выстрел в тишине комнаты.

— Еще, — сказал он.

Она снимала. Его фигуру на фоне ее убогой обстановки. Его руку, держащую его же камеру. Его взгляд, который теперь, через объектив, казалось, смотрел прямо в нее, в самую глубь.

— Что ты сейчас чувствуешь? — спросил он, не меняя позы.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула она, продолжая снимать.

— Это прогресс. Раньше ты ненавидела абстракцию. Теперь ты ненавидишь конкретного человека. Это уже почти личные отношения.

Она опустила камеру.

— Кончай со свой психологией.

— Хорошо, — он согласился легко. Вынул карту памяти из своей камеры, протянул ей. — Это твои фото. Мои глаза. Можешь посмотреть. Удалить. Разослать кому захочешь. В том числе себе в соцсети с подписью «психолог-извращенец в логове шантажистки». Это твое право.

Она взяла карту. Пластик был теплым от работы аппарата.

— А ты?

— У меня осталось то, что я увидел. И пара выводов.

— Каких?

— Во-первых, ты гораздо живее, чем пытаешься казаться. Во-вторых, тебе страшно одиноко. И в-третьих… твой беспорядок — не хаос. Это система. Очень точная система бегства от самой себя. Ты расставила все так, чтобы ни один предмет не напоминал тебе о будущем или о прошлом, где была боль. Только о вечном «сейчас», которое состоит из дыма и алкоголя. Это гениально и по-своему совершенно.

Он говорил, глядя не на нее, а на пустую стену, как будто читал диагноз вслух.

— Я ухожу. Следующая встреча — завтра, у меня. Ты продолжишь снимать. Но теперь, я думаю, ты будешь видеть немного больше.

Он направился к выходу. У двери обернулся.

— И да… можешь не убираться перед следующим моим визитом. Искренность всегда предпочтительнее чистоты.

Он ушел. Она осталась стоять посреди комнаты, сжимая в одной руке свою камеру, в другой — его карту памяти. Эхо его шагов затихло в подъезде.

Она вставила его карту в ноутбук. Открыла папку. И увидела себя его глазами. Не красивую трагичную героиню, не грязную маргиналку. А явление. Объект изучения. На одном из последних кадров она сидела в кресле, и свет из окна падал так, что сквозь дым сигареты было видно, как по ее щеке скатывается одна-единственная, не замеченная ею самой слеза. Она даже не почувствовала, что плакала.

Он поймал это. Ее боль, которую она сама в себе отрицала, предпочитая злость.

Диана закрыла ноутбук. Вынула карту. Не стала стирать. Положила в коробку из-под техники, где уже лежала флешка с фотографиями его измены.

Теперь у нее был компромат на саму себя. И это было страшнее, чем все его фото с проститутками. Потому что это была правда, от которой нельзя было убежать, даже имея полмиллиона рублей. Эта правда жила внутри. И он, этот ебаный психолог, только что аккуратно указал на нее пальцем, как на грибок в углу комнаты.

Она не пошла за коньяком. Села в кресло, взяла пластиковую «мыльницу», которую он ей дал, и стала снимать темнеющую комнату. Без вспышки. Кадры получались смазанными, зернистыми, полными шумов. Как ее жизнь. Но в них было движение. Попытка увидеть.

А внизу, на улице, Александр, выйдя из ее подъезда, остановился и, прислонившись к стене, закрыл глаза. Рука, сжимавшая ремень его фотоаппарата, дрожала. Он только что пересек черту, которую проводил годами. И обратного пути, он чувствовал, не было. Они теперь были сообщниками в этом странном, темном эксперименте. И он, как и она, уже не знал, чем это кончится. Но остановиться было нельзя. Потому что в этом совместном падении в грязь и откровенность было что-то живое. Что-то, что заставляло его чувствовать себя существующим, а не хорошо смазанным механизмом. И это «что-то» было страшнее и притягательнее любой элитной проститутки. Это была реальность. Грязная, неудобная, пахнущая пеплом и отчаянием. Но реальность.

На следующий день в четыре она пришла к нему с пустыми руками. Без фотоаппарата, без флешки. Просто заявилась и села в кресло, как клиент, который оплатил сеанс.

Он поднял на нее вопросительный взгляд.

— Где работа?

— Не было работы, — сказала она, доставая сигареты. Он не стал останавливать. — Не хотелось. Не было ни одного кадра, который бы не вызывал тошноты. Даже твои красивые слова про «эстетику факта» не помогают. Жизнь полное дерьмо, и я его часть.

Он откинулся в кресле, сложив руки на груди.

— И что, сдаёшься?

— Нет. Я пришла за другим. Ты вчера снял меня. Показал мне то, чего я не хотела видеть. И у меня созрел вопрос.

— Задавай.

— Нахуя ты это делаешь? Только не затирай мне про «интересный случай» или «скучно». Давай на чистоту. Ты мог вышвырнуть меня вон, или пойти в полицию, или просто заплатить. Но ты выбрал самый сложный, самый ебнутый путь. Ты садист?

Комната погрузилась в тишину. Слышно было, как тикают часы и гудит вентилятор ноутбука. Александр смотрел куда-то мимо неё, в стену, где висела абстрактная картина — просто цветные пятна. Он, казалось, растворялся в этих пятнах.

— Садист, говоришь. Я сделал тебе больно?

Диана смотрела на него, не мигая. Вспомнила кадр с позорной слезой. Мысленно отмахнулась от этого.

— Не цепляйся за слова, не переводи тему! Не беси меня.

— Ладно. Отвечаю на вопрос. Потому что ты пришла, — сказал он наконец, и его голос потерял профессиональную ровность. В нём появилась хриплая усталость. — Ты вошла в этот кабинет, швырнула эти фото и потребовала денег. И в тот момент… ты была единственной живой вещью, которая случилась со мной за последние полгода. Возможно, и больше.

Диана замерла с сигаретой у рта.

— Что?

— Всё вокруг стало предсказуемым. Работа, клиенты с их типовыми проблемами, жена, которая уже давно не смотрит на меня, а смотрит сквозь меня. Даже те женщины, которых я вызывал… это был просто набор процедур. Предсказуемый, чистый без последствий секс. Как поход к стоматологу. А потом появилась ты. С твоей яростью. С твоей абсолютной, неконтролируемой, невротической убеждённостью. Ты была… настоящей. Грязной, опасной, но настоящей. И мне стало интересно. Не как психологу. Как человеку, который забыл, каково это — чувствовать что-то, кроме скуки и усталости.

Он говорил медленно, подбирая слова не для терапии, а для самого себя.

— А потом… когда ты согласилась на эту идиотскую затею со съёмкой, я увидел в тебе себя. Только лет пятнадцать назад. Такого же злого, потерянного, уверенного, что весь мир — дерьмо, а ты — единственный, кто это видит. И мне захотелось… не спасти тебя. Нет. Мне захотелось посмотреть, что будет, если дать тебе зеркало. Не для того, чтобы ты стала лучше. А чтобы ты увидела, насколько ты сложная и… прекрасная в своём разрушении. И, может быть, чтобы я сам через тебя вспомнил, каково это — гореть, а не тлеть.