Он не поцеловал её на прощание. Кивнул, как врачи кивают пациенту после тяжёлой операции: «Дальше — ваша работа».

Дверь закрылась. Диана осталась одна в тишине, и ждала, что нахлынет боль, страх, ярость. Но пришла пустота. Та самая, про которую он говорил. Не эмоция, а состояние. Как будто из неё вынули все внутренности и набили ватой. Она села на пол и просидела так, пока за окном не рассвело окончательно.

Она не пила. Не курила. Не плакала. Просто наблюдала за пустотой внутри, как когда-то наблюдала за его окном. Это было страшнее любой истерики.

Через два дня она начала действовать. Методично, безэмоционально. Собрала все его вещи, которые тот оставил: зубную щётку, свитер, книгу по психологии. Сложила в коробку. Потом собрала все снимки отца, распечатанные, жестокие в своей детализации. Сложила. Потом — флешку с видео своих слёз, карту памяти с его кадрами её квартиры. Всё в коробку, и ему под дверь. Под дверь номер 714.

Потом она занялась съемной квартирой. В чемодан сложила только необходимое, и фото отца, где она сидит на его плечах. Остальное же: журналы, статуэтки, безделушки, драные вещи — всё по пакетам и на мусорку. Ходок пришлось сделать много.

Она не думала о будущем. Просто выполняла техзадание: демонтаж личности «Дианы», которая оказалась нежизнеспособной.

А еще она не смогла выбросить «мыльницу», ту самую, пластиковую, которую он ей дал в самом начале. Она лежала на полке. Диана взяла её в руки, включила. На экране горело предупреждение о низком заряде батареи. Она подошла к окну, подняла камеру, чтобы снять в последний раз «Сигму», его окно. Но в видоискателе она увидела не башню из стекла, а своё отражение. Бледное, с огромными глазами, в которых не было ни надежды, ни отчаяния. Просто пустота.

Она опустила камеру. Не стала делать снимок.

Мысль созревала медленно, как гнойник. Она ему только вредит. Он — психолог, который развалился из-за неё. Он потерял семью, и сейчас с трудом собирает свою карьеру. Он говорит, что не костыль, но она знает главное — она якорь. Тот самый, который тянет его на дно. Он слишком правильный, чтобы бросить её самому. Значит, надо дать ему возможность уйти. Освободить его.

Побег был не импульсом, он был обдуманным и логичным выводом. Она выполнила последнее задание Александра, разобралась.

Купила билет на автобус в первый попавшийся город, за 400 км отсюда. Взяла только небольшой чемодан на колесиках. В нём ноутбук, фотоаппарат «Кэнон», паспорт, минимум одежды, все наличные. Оделась во всё тёмное, как в первый день их встречи, когда пришла шантажировать.

Вечером, перед самым выходом, она обвела взглядом опустевшую квартиру. Ах, сколько литров коньяка и рома здесь было выпито... Сколько пачек «Вог» уничтожено.

Она отнесла хозяйке квартиры ключи. Александру ничего не написала о своем решении. Более того, выбросила старую симку и купила новую на автостанции.

Автобус тронулся в ночь. Диана смотрела в тёмное окно, в котором отражалось её лицо, подсвеченное тусклым салонным светом. Ожидаемой боли не было. Было странное онемение, как у тяжело больного после укола морфия. Она сбежала. Не от него. От самой себя, которую он заставил увидеть. И от ответственности быть чьим-то спасением или чьей-то гибелью.

Она знала, что он будет искать. Первый день, может, второй. Потом поймёт. И, возможно, вздохнёт с облегчением. А может, и нет. Но это уже будет не её проблема. Она освободила его от себя. Это был самый жёсткий и самый честный поступок в её жизни. Не шантаж, не истерика, не манипуляция. Чистое, аскетичное исчезновение.

Автобус нырнул в туннель, и её отражение в стекле пропало, растворившись в полной темноте. Диана закрыла глаза. Внутри не было ни света, ни тьмы. Была тишина. И в этой тишине, наконец, не было ни его голоса, ни голоса отца, ни даже её собственного воющего внутреннего диалога. Было просто ничего. И это ничего, как ни парадоксально, было первым за много лет ощущением, которое принадлежало только ей. Страшному, пустому, сломанному «я», которое теперь было свободно даже от потребности быть сломанным.

Она не знала, куда едет. И в этом тоже была свобода.

Коробку он нашёл у двери утром. Просто стояла, как подкидыш. Белая, неопрятная, подпоясанная скотчем. Он внёс её в кабинет, поставил на стол. Не открывал до обеда. Как будто знал, что внутри — взрывчатка замедленного действия, только эмоциональная.

Когда разрезал скотч, первое, что увидел — свой свитер. Тот самый, в котором он сидел у неё дома. Под ним — щётка, книга. Потом — папка с фотографиями. Он высыпал их на стол. Её отец. Крупно, беспощадно. Серия упадка. И в самом низу — флешки. Маленькие, чёрные. Весь их архив боли.

Не было записки, ни единого слова. Только вещи, уложенные с той же методичностью, с какой она когда-то складывала в пакет контейнеры от его еды. Это был не срыв, а вполне осознанное решение.

Он позвонил. Телефон выключен. Сходил к ней — дверь заперта, за ней ни шороха. Стучал, звал — тишина. Спросил соседку, та пожала плечами: «Не видели. Девчонка та тихая была».

Он не полез взламывать дверь. Не пошёл в полицию — как объяснять? «Пропала девушка, которую я довёл до такого состояния, что она либо сбежала, либо наложила на себя руки, и я косвенно виноват»? Нет.

Он начал искать, как ищут взрослые, потерявшие не ребёнка, а часть своей новой, хрупкой реальности. Проверил автовокзал. Дал описание кассирам. «Девушка, карие глаза, симпатичная, грубая... иногда. Хмурая». Никто не помнил.

Он даже, скрепя сердце, поехал к её отцу. Знал, что тот жил в общаге для рабочих, в комнатке, заваленной бутылками. Увидев Александра, насторожился, принял за соцработника или коллектора.

— Дочку вашу не видели? — спросил Александр, не здороваясь.

— А мне нахер её видеть? — буркнул старик. — Денег дала и больше не видались. Не звонила.

— Психолог.

Отец хмыкнул.

— А... Ну, ищете — ищите. Только она упрямая. Как вмажет — не переубедишь.

Александр уехал, чувствуя привкус гари на языке. От этого человека, от всей этой ситуации.

Первую неделю он ждал. Каждое утро проверял телефон. Каждый вечер смотрел на её тёмное окно, но в нём не появлялось света. Он работал: вёл приём, собирал группу, писал статьи. Внешне — возвращение к норме. Внутри — тихий, методичный развал.

Он попробовал вернуться к старому. Однажды вечером, после особенно тяжёлого дня, открыл сайт с элитными проститутками. Пролистал анкеты. Красивые лица, улыбки, обещания. Он почувствовал тошноту. Не моральную. Физиологическую. Это было как предлагать голодному человеку пластиковый фрукт. Форма есть, сути — ноль. Та сделка, которая раньше казалась безопасной, теперь вызывала омерзение. Она, Диана, со своим гневом, своей грязью, своей настоящей, невыдуманной болью, испортила ему весь рынок суррогатов. Она приучила его к подлиннику, даже если тот был ядовит.

Он понял это, сидя в темноте кабинета. Он не скучал по пациентке. Не переживал за «подопечную». Он скучал по ней. По её хриплому голосу, по её ядовитым шуткам, по тому, как она щурилась от дыма, по её упрямству. По тому, как она, не умея утешать, выносила его мусор и угрожала поджечь офис. Она стала для него не проектом, а средой обитания. Тяжёлой, некомфортной, но единственной, где он мог дышать без притворства.

А ещё он понял, что она сделала это не из ненависти. Она убежала, потому что поверила ему. Поверила, когда он говорил, что она должна научиться быть одной. Она выполнила его последнее задание слишком хорошо. Ушла, чтобы не быть костылём самой и не пользоваться им как внешней опорой. Чтобы дать им свободу. И в этом её поступке было больше уважения к нему и к себе, чем во всех её предыдущих манипуляциях и шантажах, вместе взятых.

Это осознание обожгло его сильнее любой потери. Она, сбежав, поставила точку в его терапии. И точку в их прежних отношениях. Если они когда-нибудь встретятся снова, это будут уже другие люди. Или не будут никакими.