В лифте она тряслась от бессильной ярости. Он не испугался, не заплатил. Он предложил работу. Это было настолько абсурдно, настолько выбивало почву из-под ног, что вся ее уверенность рассыпалась в прах.

Она вышла на улицу, под холодный ветер. Флешка была у нее в кармане. План — в говне. А в голове стучала только одна мысль, навязанная его спокойным голосом: «Ты придешь снова».

И самое страшное было то, что она чувствовала — он прав.

В своей квартире Диана не кричала и не била посуду. Она села на пол у балконной двери, отхлебнула коньяк прямо из початой бутылки. Руки не дрожали, но внутри все сжалось в тугой, раскаленный ком. Она проиграла. Не по факту — компромат был с ней, угроза оставалась реальной. Она проиграла по духу. По накалу.

Он не испугался, не стал торговаться. Он взял и перевернул стол, на котором она пыталась разложить свою простую, как гвоздь, схему. «Шантаж — это тупик». «Такие, как ты, не останавливаются». «Рискни».

И самый пиздец был в том, что часть его слов — та, что про бесконечную историю — попала в самую точку. Она не думала про «следующий раз». Она думала о сейчас. О деньгах, о рывке, о побеге из этой хаты на более уютную. Но он, этот ублюдок-психолог, смотрел дальше. Видел в ней не разовую проблему, а хроническое состояние. И это бесило сильнее всего.

Она резко отставила бутылку подальше. Сейчас напиться — значит расписаться в своей слабости. В том, что он ее вывел из равновесия. А он, наверняка, сидит в своем кресле, пьет кофе и чувствует себя чертовым гением, разгадавшим простенький ребус.

Она взяла фотоаппарат, сняла крышку с объектива, подошла к окну. Офис 714 был освещен. Он был там. Сидел, повернувшись к окну, не работал. Сидел и смотрел перед собой. Может,ей в душу. Он знал, что Диана где-то напротив. А может, в свою разбитую сегодня иллюзию безопасности. Он тоже не праздновал победу.

Диана подняла камеру, поймала его в видоискатель. Крупно. Его лицо было не триумфальным, оно было… сосредоточенным. И усталым. Таким же усталым, каким она видела его в тот момент, когда он смотрел в окно после ухода той фифы. Как будто за всеми его правильными жестами и спокойным голосом скрывалась та же пустота, что и в ее квартире. Только обставленная дорогой мебелью.

Она не сделала снимок. Опустила камеру.

В голове, сквозь туман ярости, начали проступать контуры его стратегии. Он отказался платить не потому, что был смелым. А потому, что был умным. Он понял, что ее сила — в ее наглости и в его страхе. Он убрал страх. Осталась только наглость, которая без опоры на чужую слабость выглядела жалко.

Он предложил работу не из альтруизма. Это был ход, чтобы сменить плоскость конфликта. Свести ее с позиции судьи-шантажиста на позицию… кого? Подопечной? Клиентки? Проекта?

«Снимай то, что важно».

Что для нее было важно? Квартира-помойка? Вид на чужую жизнь? Месть призракам прошлого?

Она отошла от окна, села за ноутбук. Загуглила его. Александр Сергеевич Волков. Клинический психолог. Член какой-то ассоциации. Статьи о выгорании, о семейных кризисах. Упоминания в деловых журналах как консультанта для топ-менеджеров. Идеальная биография. Идеальная мишень.

И где-то за этим — вызов проституток в рабочий кабинет. И усталая жена с контейнерами. И сын, которого он, сука, наверное, любит. Сложная картинка. Не черно-белая, как ей хотелось.

Диана потянулась за сигаретами. Пачка была пуста. Она смяла ее, швырнула в угол. Вспомнила, как стряхивала пепел в его цветок. Детский бунт. Он даже не дернулся.

Она снова посмотрела на бутылку коньяка. Потом на пустую пачку. На грязные окна. На пыль на объективе фотоаппарата.

Ее жизнь была реакцией. Реакцией на смерть матери, на предательство отца, на систему, которая ее перемолола. Все, что она делала — пила, курила, наблюдала — было пассивным сопротивлением, бегством. Даже шантаж был попыткой бегства — резким рывком за деньгами, которые должны были отвезти ее подальше.

Александр предложил не бегство, а игру. Страшную, странную игру с непонятными правилами.

Но игра — это хоть какое-то действие, а не машинальная реакция.

Диана взяла телефон. Нашла номер на сайте. Посмотрела на часы — девять вечера.

Он, наверное, все еще в кабинете.

Она набрала номер. Прогнала в голове последние сомнения. Трубку взяли на третьем гудке.

— Алло, психологический кабинет, — сказал его голос. Все тот же ровный, профессиональный.

Она помолчала пару секунд, давая ему понять, кто звонит.

— Работу предлагаешь, — сказала она, не здороваясь, хриплым от сигарет голосом. — Объясни. Быстро. Мне нечего терять, кроме времени, а у меня его дохрена.

С другой стороны линии повисла пауза. Она представила, как он откладывает ручку, откидывается в кресле. Возможно, позволяет себе легкую, кривую улыбку. Он выиграл этот раунд. Он это знал. И она знала.

— Приходи завтра, — сказал он наконец. — В четыре, без фотоаппарата. Без угроз. Мы поговорим.

— О чем? — бросила она, но уже без прежней агрессии. С вызовом.

— О важном, — ответил он и положил трубку.

Диана медленно опустила телефон. Она посмотрела на темный экран, потом на свое отражение в окне. Снаружи светился его офис. Теперь между ними была не просто стометровая пропасть улицы и два стекла. Теперь была договоренность. Сделка, но не о деньгах. О чем-то более неопределенном и опасном.

Диана вылила коньяк в раковину — желтая жидкость с резким запахом сбежала в слив. Жест был театральным и, в общем-то, бессмысленным. Но он был действием. Ее собственным, пусть и странным, ответом на его вызов.

Завтра в четыре она придет. Не потому, что он победил. А потому, что игра только начиналась. И она уже не могла просто наблюдать, ей нужно было понять правила. Чтобы потом их сломать.

В четыре ноль-ноль она стояла у его двери. Без фотоаппарата, как он сказал. Но в кармане куртки лежала флешка со всем архивом. На всякий случай.

Она постучала. Два резких удара.

— Открыто.

Он сидел в одном из кресел. Стол был пуст. Ноутбук закрыт. Между креслами стоял низкий столик, а на нем — два стакана, графин с водой, пепельница и пачка сигарет с зажигалкой.

— Садись, — сказал он.

Александр был в той же рубашке, что и вчера, или в точно такой же. Но выглядел еще более помятым. Тени под глазами были гуще. Кажется, он не спал.

Диана не села. Осталась стоять, сняла куртку, бросила на спинку второго кресла.

— И что, будем чаи гонять? Или сразу к делу?

— К делу, — кивнул он. — Садись. Пожалуйста.

Она села на край кресла, напротив него. Расстояние — метр, не больше. Видны были мельчайшие детали: затяжка на его рубашке на сгибе локтя, чуть дрожащая рука, когда он наливал воду в стакан. Он тоже был на взводе.

— Зачем я здесь? — спросила она прямо. — Если не за деньгами.

— Ты сама позвонила.

— Позвонила, чтобы ты объяснил свой бред про «работу».

— Работа — это ты, — сказал он просто. Взял пачку сигарет, потряс ее, достал одну, протянул ей. — Твой взгляд. Он сломан. Ты видишь мир как доказательство своей правоты. Ищешь подтверждения, что все — мудаки, а жизнь — говно. И находишь, потому что это легко.

Диана взяла сигарету, закурила.

— А ты что, видишь мир полным розовых единорогов?

— Нет. Я вижу его сложным. А ты свела его к черно-белой схеме. Удобно. Не больно.

— Мне не хуже тебя больно, — вырвалось у нее сдавленно. — Только я не притворяюсь святошей.

— Я не считаю себя святошей, — он отпил воды. — Я просто устал. От всего. В том числе от таких, как ты.

— Каких «таких»? — ее голос стал опасным, тихим.

— Обиженных. Которые думают, что монополия на боль принадлежит им одним. Которые используют свою боль как дубину и как оправдание для всего. В том числе для такого примитивного говна, как шантаж.

Он сказал это беззлобно. Устало. Будто констатируя погоду. Диана ощутила, как по лицу разливается жар.