— А ты — психолог, дашь мне опору. Так что пошли.

Они вышли из подъезда. Было холодно, пусто и сыро. Шли по ночному двору, потом вырулили на пустынную улицу. Александр вдруг пнул пустую банку из-под энергетика. Она звонко покатилась по асфальту.

— Слабак, — сказала Диана. Подошла к припаркованной машине, аккуратно положила ладонь на капот, оставив жирный от чипсов отпечаток. — Вот.

— Вандалка, — сказал он, но в его голосе звучало одобрение.

На главной улице было уже оживлённее. Они пугали прохожих. Не всерьез. Просто выскакивали из-за угла и глупо кричали «Бу!». Одну девушку с собачкой Диана чуть не довела до слёз, спросив мрачным голосом: «А ваша собака… она тоже вас ненавидит?». Александр потом две минуты извинялся, пока Диана хохотала, прислонившись к стене.

Они играли в догонялки и смеялись, хватая друг друга за капюшоны. Громко, некрасиво, надрывая глотки. Смеялись над собой, над этой дикой ситуацией, над тем, как они, два одиноких острова боли, временно соединились в архипелаг абсурда.

Когда ноги стали гудеть усталостью, а горло саднило от громкого смеха, он проводил её до подъезда. Она, наклонив голову набок, сказала:

— Оставайся. Если хочешь.

Александр посмотрел на неё. Его взгляд был пьяным, тёплым и в то же время невероятно печальным. Он не ответил. Обнял с отчаянной, безнадёжной силой, прижал к своей куртке, которая пахла холодом, коньяком и его дорогим одеколоном. Прижал так, будто хотел защитить или сам искал защиты.

— Нам нельзя, — прошептал он ей в волосы. Голос сорвался. — Потому что тогда кончится всё... Вся эта хрень. Игра, терапия, дружба-вражда. Кончится, и останется просто ещё один грязный секс и куча проблем. А мне… — он замолчал.

— Что тебе? — тихо спросила она, уткнувшись лицом в его грудь.

— А мне пока не надоело.

Она выдохнула. Расслабилась в его объятиях на секунду, а потом оттолкнула.

— Вали домой, долбоёб. Ничтожество сопливое. И капюшон надень, уши надует.

Он кивнул, не в силах ничего сказать. Развернулся, набросил капюшон и пошел прочь.

Диана вошла в квартиру, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В квартире пахло коньяком, сыром и его дурацким одеколоном. Она не стала ничего убирать. Доплелась до кровати, скинула джинсы и рухнула на подушку.

На лице застыла дурацкая улыбка. А внутри было странное, забытое ощущение. Не счастья — это было слишком громкое слово. Покоя. Как будто на один вечер война внутри неё прекратилась. И даже её личная ненависть к нему куда-то подевалась, превратилась во что-то сложное, тёплое и колючее одновременно. Завтра придется заново учиться его ненавидеть.

Она заснула почти мгновенно. И не увидела, как в три ночи на её телефон пришло сообщение с его номера, состоящее из одного слова: «Спасибо».

Утро пришло чугунной тяжестью в висках и противным привкусом коньячно-сырной смеси во рту. Диана открыла один глаз. Солнце било прямо в лицо. Она провела языком по зубам и поморщилась.

Потом воспоминания нахлынули разом. Смех. Двор. Его объятия. Слово «нельзя». Идиотское пьяное чувство покоя.

«Блять», — тихо выругалась она и натянула одеяло на голову. Осознание собственной уязвимости было хуже, чем просто стыд и похмелье. Она позволила ему увидеть себя не только злой, но и… весёлой. Глупой. Почти счастливой. Он теперь обладал этим знанием. Это было опаснее любой флешки с фото.

Она встала, налила воды. Нашла на полу его шоколадку, уже мягкую от тепла. Развернула, отломила квадратик. Слишком сладко.

Телефон молчал. Никаких новых сообщений. Только вчерашнее «Спасибо» висело как свидетельство того, что всё было на самом деле.

Она пришла к нему намеренно опаздывая на десять минут. На лице — привычная маска отстранённости, под глазами синяки, губы поджаты. Она вошла без стука.

Он сидел за своим столом, печатал что-то. Выглядел… обычным. Свежевыбритым, в чистой рубашке. Как будто вчерашней ночи не было. Бесит.

— Выспался? — спросила она, скидывая куртку на диван.

— Не очень. А ты?

— У меня-то времени дохрена.

— Это надо исправлять. У меня кстати новое задание для тебя. Готова?

— Я еще не услышала суть, — в голосе ее сквозило подозрение.

— Сними, как ты плачешь.

Диана застыла с сигаретой в пальцах.

— Я не плачу.

— Врешь. Все плачут. Просто ты делаешь это внутри. И это тебя разъедает. Возьми камеру, доведи себя до слёз — неважно как — и сними процесс. Крупно. Чтобы видно было каждую слезинку, каждое искажение лица. Не страдание. Не трагедию. Биологический процесс.

— Ты совсем ёбнулся? — спросила она, но в её голосе не было силы. Был холодный, тошный страх.

— Нет. Я пытаюсь достучаться до сути. Ты снимаешь всё вокруг, лишь бы не снимать свою боль. Но боль — твоё основное топливо. Давай посмотрим на него в лицо. Как на плесень в холодильнике.

— Я тебя ненавижу, — сказала она механически.

— Уже слышал. Задание принято?

Она не ответила. Но не отказалась. Это и было согласием.

Весь вечер она пыталась. Включала душераздирающие фильмы — злилась на плохую актёрскую игру. Резала лук — слезились только глаза, а не душа. Пила ром — становилось тупо и грустно, но не до слёз. Она била кулаком в стену от бессилия. Слёз не было. Была только знакомая, ядовитая сухость внутри.

Отчаяние пришло под утро. Она нашла в глубине ящика старую, пожелтевшую фотографию. Ей лет шесть. Она сидит на плечах у отца, обхватив его лоб ручонками, и кривится от солнца. Мать снимала. На обратной стороне — её детским почерком: «Моя самая лутшая семья».

Ей не стало больно. Её разорвало. Отчаянный вопль вырвался из горла, прежде чем хлынули слёзы. Не киношные, тихие. А уродливые, с соплями, с судорожными всхлипами, с искажённым гримасой боли лицом. Она, захлёбываясь, схватила камеру. Нажала запись. И сняла всё. Каждую спазм, каждое искажение своего лица в зеркале, каждую слезу, катившуюся по щеке и капающую на старую фотографию. Это было отвратительно.

Она пришла к нему в кабинет с опухшим лицом и пустым взглядом. Бросила карту памяти на стол.

— Держи своё говно. Доволен?

Он вставил карту. Включил видео на большом мониторе. И они смотрели. Он — молча, с тем же хирургическим вниманием. Она — стиснув зубы, чувствуя, как внутри всё замораживается от стыда и ярости.

На экране она была маленькой, сломанной девочкой. Не циничной мстительницей. Не холодной наблюдательницей. Просто ребёнком, которого бросили и который до сих пор не может понять: почему?

Когда видео закончилось, в кабинете повисла гулкая тишина. Александр вынул карту, положил её перед ней.

— Вот она. Твоя основа. Не ненависть к отцу, а тоска по нему. По тому, каким он был на этой фотке. По той семье, которая была мифом. Всё остальное — надстройка. Защита.

И в этот момент она поняла. Он не просто видел её уязвимость. Он разобрал её. Докопался до самого нутра, до этой плачущей шестилетки, и теперь смотрел на неё, зная всё. Её сила, её наглость, её шантаж — всё это было карточным домиком, а он взял и ткнул пальцем в основание.

Всё внутри нее перевернулось и взорвалось белым, яростным светом.

— Ненавижу тебя, — выдохнула она хрипло, и голос задрожал. — Мудачье. Этого ты добивался? Раскурочить хотел? До этого маленького, жалкого сопливого комочка докопаться? Поздравляю! Эксперимент удался! Ты доволен, ублюдок?!

Она вскочила и набросилась на него. Беспомощной дробью ладоней по его груди, плечам, лицу. Он даже не попытался уклониться. Её удары были яростными, но пустыми — в них не было силы, только отчаяние. Ему было не больно. Было... жалко.

Он поймал её запястья, легко, почти без усилий. Она вырывалась, рычала, но он просто притянул её, обхватил, сгрёб в охапку, как непослушного щенка, и прижал к себе, лишив возможности драться.

Она уткнулась лицом в его рубашку, и рыдания, тихие, детские, наконец вырвались наружу — те самые, что остались за кадром видео. Она билась в его объятиях, пока не выбилась из сил, и тогда просто повисла на нём, позволяя ему держать себя, позволяя слезам течь и течь, растворяя в себе всю злость, всю наносную грязь лет.