Она ушла, оглушённая. Его слова висели в голове тяжелым, невыносимым грузом. «Часть этой гнили». Это было правдой. Самой страшной правдой. Она не была наблюдателем. Она была обитателем. И её слежка за ним была не местью миру, а бегством от собственного аквариума с тухлой водой.

На третий день она снимала трещину в потолке ванной. Длинную, черную, от которой расходились паутинки. Щелчок.

Потом — разводы от ржавой воды на раковине. Щелчок. Свой силуэт на фоне зашторенного окна в пять утра, когда не могла уснуть. Десять кадров.

Он смотрел, кивал.

— Лучше. Ты начинаешь видеть текстуры. Формы. Теперь следующий шаг. Сними то, что ты любишь.

— Я ничего не люблю.

— Врёшь. Ты любишь коньяк, любишь ощущение, когда он сжигает горло. Ты любишь первый утренний кофе, даже если он дерьмовый, растворимый. Ты любишь тяжесть бинокля в руках. Сними это. Не как порок. Как факт.

Она снимала. Бутылку коньяка на фоне заката. Свою руку с сигаретой, тень от которой ложилась на стену причудливым зверем. Свой старый свитер, помятый, но мягкий. Кадры становились не отчётом о бедствии, а… документом. Документом её жизни. Без оценок.

Через неделю она принесла снимок. Не гнили. А лужи на асфальте во дворе, в которой отражалось небо и огоньки «Сигмы». Снято через окно, тем же дешёвым фотоаппаратом.

Он посмотрел, и впервые что-то похожее на улыбку тронуло уголки его губ.

— Прогресс. Ты смогла увидеть что-то вне себя. И зафиксировать это. Не как доказательство, а просто потому, что это было.

— Это ещё что, похвала? — буркнула она, но внутри что-то ёкнуло. Словно она впервые получила пятёрку в школе.

— Это констатация. Твой взгляд становится гибче. И теперь самое сложное.

— Что?

— Сегодня ты снимаешь здесь. В этом кабинете. Десять кадров. Что захочешь.

Она замерла. Кабинет был его крепостью, местом, с которого всё началось. Он предлагал ей направить объектив на святая святых.

— Ты уверен? — спросила она.

— Нет, — честно ответил он. — Но если мы останемся в твоей квартире, это станет просто группой анонимных алкоголиков. «Расскажи про своё детство». Мне это не интересно. Мне интересны границы. Твои и мои. И что происходит, когда их начинают двигать.

Она взяла камеру, встала. Обвела кабинет взглядом. Полки с книгами. Диван. Его стол. Доска с фигурками. Он сам, сидящий в кресле и наблюдающий за ней.

Первый кадр — его руки. Лежащие на коленях. Спокойные, с проступающими венами. Второй — кружка на столе с остатками чая. Третий — отражение окна в стекле книжного шкафа, где мелькали облака.

Она приблизилась к доске. Сняла крупно одну фигурку — деревянного человечка без лица. Потом развернулась и сняла его. Александра. Он не отводил взгляд. Не улыбался. Просто позволял.

Щелчок.

На этом снимке он выглядел не психологом. Он выглядел уставшим мужчиной, который затеял опасную игру и уже не знал, как из неё выйти.

Когда она закончила и протянула ему карту памяти, он взял её, но не сразу вставил в компьютер.

— Завтра, — сказал он, глядя куда-то мимо неё, — я приду к тебе. В твою квартиру. И буду снимать я.

В воздухе повисло что-то новое. Неловкое, почти интимное. Граница, о которой он говорил, была не просто сдвинута. Она была стёрта.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Чтобы завершить симметрию. И чтобы ты почувствовала, каково это — быть объектом. Не через бинокль. А когда объектив направлен на тебя с расстояния в два метра. Когда тебя не снимают украдкой, а рассматривают. Как плесень в твоём холодильнике.

Он встал, давая понять, что время вышло.

— Тебе нужно будет это разрешить. Устно. Это важно.

Диана кивнула, не в силах вымолвить слово. Она вышла, и весь путь домой чувствовала на своей спине воображаемый прицел объектива. Теперь она была по обе стороны стекла. И гниль, которую она так ненавидела, больше не была только её. Она стала их общим проектом. Тёмной, липкой, растущей связью. И отказаться от неё теперь было страшнее, чем продолжать.

Глава 6

Она пыталась прибраться. Выкинула пустые бутылки — их оказалось семь. Сгребла в мусорный пакет старые газеты, окурки из пепельниц, обертки от лапши. Протерла пыль с подоконника, где стоял бинокль. Даже вымыла ту единственную кружку, из которой пила кофе. Потом остановилась посреди комнаты и поняла всю идиотскую безнадежность этого жеста.

От чистоты стало только хуже. Грязь исчезла, но обнажилась суть: убожество. Выцветшие обои с пятнами от давних протечек. Потертый до дыр ковер. Пустые полки. Окно, которое все равно не отмывалось до кристальности, остались разводы. Она не создавала уют. Она просто расчищала полигон для его вторжения.

Он пришел ровно в четыре, как и обещал. Не позвонил в домофон — видимо, зашел с другими жильцами. Стук в дверь прозвучал сухо, без нажима.

Диана открыла. Он стоял на площадке в той же рубашке и темных джинсах, с фотокамерой в руках. Не с пластиковой «мыльницей», а с хорошей, зеркальной. Его взгляд скользнул по ее лицу, затем он заглянул за спину, вглубь квартиры, как врач на пороге палаты.

— Входи, — сказала она сипло и отступила.

Он переступил порог, закрыл дверь за собой. Не стал снимать обувь. Постоял секунду, впитывая атмосферу. Не запах — с ним она справилась, проветрив. Саму плотность воздуха. Воздух запустения.

— Где можно начать? — спросил он деловито.

— Где хочешь, — пожала плечами Диана, снова закуривая. Ей нужен был дым как барьер.

Он кивнул и пошел вглубь, не на кухню, а в комнату. К ее окну. Снял сначала сам вид — «Сигму» напротив, его собственный офис с этой стороны. Щелчок. Потом развернулся и снял кресло у окна, вмятину на подушке, пепельницу на полу рядом. Щелчок.

Он двигался методично, без суеты. Снимал трещину на потолке. Пустую полку. Отражение Дианы в темном экране выключенного телевизора — она стояла в дверном проеме и курила, наблюдая за ним. Щелчок.

Потом он подошел к столу, где лежал ее «Кэнон». Снял его крупно, затем попросил:

— Возьми его.

— Зачем?

— Просто возьми.

Она, нахмурившись, взяла свой фотоаппарат в руки. Он отошел на пару шагов и снял ее: она стояла, сжимая в руках свое оружие, как дикарь, которому вернули копье, но забыли сказать, на кого охотиться. Щелчок.

— Неудобно? — спросил он, не отрываясь от видоискателя.

— Пошел ты.

— Констатирую факт. Тебе некомфортно, когда твой инструмент наблюдения становится объектом моего наблюдения. Интересный парадокс.

Он двинулся на кухню. Снял пустой, но липкий холодильник изнутри. Чистую, но поцарапанную эмаль раковины. Вид из кухонного окна — унылый двор, детская площадка со сломанной качелью.

— Почему ты снимаешь это? — не выдержала она, следуя за ним по пятам. — Это же ничего не значит.

— Все значит, — ответил он, снимая скол на краю столешницы. — Бессмысленных деталей не бывает, бывают плохие наблюдатели. Вот этот скол, например. Ты его сделала?

— Нет.

— А кто?

— Не знаю. Съемщики до меня.

— Значит, это след чужой жизни. Возможно, тоже не самой счастливой. Ты живешь среди следов чужих сколов и трещин. И добавляешь свои.

Он закончил на кухне и посмотрел на нее.

— Теперь снимем тебя. В твоей среде.

— Я не буду позировать.

— Ты и не должна. Просто иди и делай то, что делаешь обычно, когда одна. Я буду снимать. Если не можешь — значит, боишься. А бояться в своей же берлоге — последнее дело.

Он бросил ей вызов. И она его приняла, потому что отступать было уже некуда. Она прошла в комнату, плюхнулась в кресло у окна, взяла со стола сигареты. Закурила не глядя на него.

Он снимал. Щелчки затвора звучали ритмично, как тиканье часов. Он ловил ее профиль на фоне света из окна, руки, поправляющие зажигалку, дым, стелющийся к потолку. Он присел на корточки, снимая снизу — она оказалась в кадре огромной, как идол, на троне из подушек, с сигаретой вместо скипетра.