Диана слушала, и внутри всё переворачивалось. Она ждала оправданий, манипуляций, философии. А он выдал ей исповедь, такую же голую и неприятную, как её фотографии плесени в холодильнике. В его словах не было жалости ни к ней, ни к себе. Была только констатация опустошения.

— То есть я для тебя что… замена проститутке? Более дешёвый способ пощекотать нервы? — спросила она, но уже без прежней злобы. С оттенком горького понимания.

— Нет, — он покачал головой. — Проститутки — это чтобы не чувствовать. Ты — чтобы чувствовать. Даже если это чувство — отвращение. Оно живее, чем ничего.

Он встал, подошел к окну.

— Я не святой и не герой. Я эгоист. Мне нужен твой хаос, чтобы не заснуть окончательно. А тебе, возможно, нужен мой порядок и моё внимание, чтобы не сойти с ума в одиночку. Мы используем друг друга. И это, наверное, самая честная сделка из возможных.

Диана затушила сигарету. Подошла к нему, встав рядом. Они оба смотрели на её окно — пустое, тёмное, как глазница.

— А что будет, когда мы друг другу надоедим? — тихо спросила она.

— Не знаю, — так же тихо ответил он. — Возможно, ты всё-таки разошлёшь фото. Возможно, я попытаюсь тебя починить, и ты возненавидишь меня за это ещё сильнее. Возможно… мы оба просто упадём в эту яму, которую роем, и нам там будет нормально.

Она повернула голову и посмотрела на его профиль. Напряжённую челюсть, тени под глазами, морщину у губ. Он был не врагом. Теперь... был сообщником. И это было страшнее.

— Я ненавижу тебя, — сказала она тихо.

— Я знаю, — ответил он, не глядя на неё. — Держись за это. Пока есть что ненавидеть — есть что чувствовать.

Она взяла свою куртку.

— Завтра я принесу фото.

— Хорошо.

— И, Александр…

Он обернулся. Впервые она назвала его по имени вслух.

— Да?

— Спасибо. За честность. Она такая же дерьмовая, как ты и всё остальное.

Он усмехнулся. По-настоящему. Уголки глаз дрогнули в лучистой улыбке.

— Не за что.

Она ушла. А он ещё долго стоял у окна, глядя на точку в темноте, где была её квартира. Он сказал ей почти всё. Кроме одного. Кроме того, что эта опасная игра стала для него не просто встряской. Она стала воздухом. И страх потерять этот воздух, этот источник болезненной, но жизни, стал тихо просыпаться где-то глубоко внутри, пугая его своей иррациональной силой. Он боялся не её шантажа. Он начинал бояться её ухода.

А Диана шла по улице, и ветер бил ей в лицо. В голове звучали его слова: «Ты была единственной живой вещью». Она была чьим-то антидепрессантом. Чьим-то доказательством существования. Это было отвратительно. И безумно лестно. Впервые за много лет она была не призраком у окна, не проблемой для соцслужб, не сиротой. Она была живой. Для кого-то.

В четыре ноль-ноль она не пришла. Сидела на подоконнике, курила и смотрела на светящийся квадрат его кабинета. Рядом стояла открытая бутылка рома. Она отхлебнула прямо из горлышка. Горько, привычно.

Диана видела, как он после пяти подошел к своему окну, вглядываясь в темноту ее квартиры. Она не шевельнулась. В шесть он снова появился у стекла, заложив руки в карманы. Увидел ли он ее силуэт, тлеющую точку сигареты? Он поднял руку и помахал. Медленно, как будто махал не ей, а призраку.

Диана показала ему два фака, растопырив пальцы. Четко, прижав к стеклу, чтобы разглядел.

Он не смутился. Приблизился к своему стеклу, подышал на него, пока не образовалось матовое пятно. Провел пальцем. Получилось кривое, угловатое сердце. Детский и абсолютно идиотский жест.

Диана фыркнула, потом рассмеялась. Тихим, хриплым смехом, которого не слышала от себя сто лет. Он, увидев это, тоже рассмеялся — она поняла по тому, как сгорбились его плечи. А потом его смех резко оборвался. Он развернулся, схватил со стула куртку, потушил свет и выбежал из кабинета, даже не опустив жалюзи.

Ровно через десять минут в ее дверь постучали. Настойчиво и громко.

Она открыла. Он стоял на площадке, дышал часто, словно бежал. В руке — бумажный пакет из ближайшего дорогого гастронома.

— Впусти, — сказал он не как просьбу, а как констатацию факта.

Она пропустила его. Он прошел на кухню, вывалил содержимое пакета на стол. Бутылка коньяка — не хеннеси, но и не дешевка. Сыр «Косичка» в пластике. Огромная пачка соленых чипсов с трюфелем. И шоколадка «Альпен гольд».

— Давай напьёмся, — заявил он, срывая с коньяка целлофан.

— О, серьёзно? — Диана присела на стул, взяла в руки шоколад. Повертела. — Волков, это что, дешёвый подкат? Признайся, ты хочешь напоить меня и трахнуть за «Альпен гольд»?

Он налил коньяк в две кофейные кружки с налетом, отхлебнул.

— Я не трахну тебя, даже если ты будешь последней женщиной на планете. Лучше сотру себе руки в порошок. У меня на подлых шантажисток стоит психологический блок размером с Уральский хребет.

— Ой, какой нежный, — Диана усмехнулась, но внутри что-то ёкнуло от облегчения. — Ладно, давай за твой блок, что ли.

Они пили. Коньяк был мягче рома, но ударял в голову быстрее. Съели чипсы. «Косичку» разорвали пополам, как дикари.

— Ну что, — сказала Диана, когда тишина стала слишком тёплой и поэтому подозрительной. — Самый стыдный поступок. Говори. Как психолог-изменщик.

— Психолог-изменщик, — он кивнул, как будто принимая титул. — Ладно. В институте. У нас была практика в психушке. А у меня тогда… ну, были проблемы с уверенностью. И один пациент, параноик, считал, что за ним следят ящеры. А я, чтобы произвести на него впечатление и «войти в доверие», согласился с ним. Полчаса обсуждал повадки рептилоидов и методы их маскировки под врачей. Он мне потом письма писал, благодарственные. А куратору я сдал отчёт, где написал, что применял метод рационального убеждения. До сих пор краснею.

— Гениально, — хохотнула Диана. — А я в четырнадцать, в детдоме, подожгла архивную комнату. Не полностью, так, папку с отчетами. Потому что мне надоело, что мою фамилию все путают. Хотела, чтобы сгорели все бумаги. Сгорела только та папка, и меня сразу вычислили. Пришлось полгода полы мыть в этом же архиве. Зато фамилию мою все запомнили.

Он посмотрел на нее с новым, пьяным уважением.

— Масштабно. Уважаю.

— Взаимно. Твоя история тупее, но зато лицемернее.

— Диан. А где твои родители?

— В пизде. Не начинай.

Александр вздохнул тяжко.

— Очень уж ты нестандартный клиент.

— Да и ты не идеальный образец специалиста по здоровью душ. Сидишь тут с пьяной рожей. Не на секс разводишь, так на сопли.

Он достал телефон.

— Ладно. Включай свою любимую песню. Ту, от которой у тебя мурашки. Но только, боже упаси, не какой-нибудь депрессивный пост-панк.

— Боишься, что начну резать вены? — она поковырялась в своем телефоне, включила. Из динамиков полился хриплый яростный голос, гитара, грохот барабанов. Текст был о ненависти к небу и разбитых фонарях.

Он слушал, не морщась.

— Предсказуемо, — сказал он, когда трек закончился. — Теперь моя.

Он включил. Зазвучала старомодная, мелодичная французская песня 60-х, легкомысленная и безумно грустная одновременно.

— Что это? — сморщилась Диана.

— Это чтобы ты не думала, что у меня в плейлисте один «Цой» и Бетховен. Я сложный.

— Ты не сложный. Ты просто понтуешься.

— Oui j’ai oublié de vivre... —пропел Александр.

— А ну переведи.

— Я забыл жить.

Диана посмотрела на него внимательно. Увидев эту пронзительную пьяную печаль в глазах, она вздрогнула и перевела взгляд в окно. Вечер надо было спасать. Они если упадут в омут грусти и отчаяния, кинуть спасательный круг будет некому.

Коньяк заканчивался. Трезвость уползала, как последний луч света. Они уже не сидели, а полулежали на полу её комнаты, прислонившись к дивану.

— Знаешь чего хочу? — прошептала Диана.

— Разрушить чью-то жизнь?

— Нет. Пойти погулять.

— Ты же еле стоишь.