— Ты мне сейчас лекцию читаешь?

— Нет. Я предлагаю тебе сделку. Настоящую. Ты перестаешь быть наблюдателем. Ты становишься участником. Своего же бытия.

— В смысле?

— Фотографируй. Не меня. Не чужие окна. Фотографируй свою квартиру. Каждый день. Свой беспорядок. Свое отражение в зеркале по утрам. Свои пустые бутылки. Пепельницы. Каждый день — десять кадров. И приносишь мне. Мы будем смотреть. Без оценок. Просто смотреть.

Диана смотрела на него, выпуская дым через ноздри.

— Это что, твоя дешевая психотерапия? Ты хочешь меня вылечить, мудак? Чтоб я отъебалась?

— Нет. Мне интересно, сможешь ли ты взглянуть на себя без ненависти. Это сложнее, чем шантажировать незнакомцев. Ты согласилась прийти. Значит, внутри тебя есть часть, которая хочет не только разрушать. Она хочет понять.

Он попал в точку. И она, и он это знали. Она пришла не только из-за ярости. Пришла из-за страшного, невыносимого любопытства к нему и к тому, что он задумал.

— А что я получу? — спросила она, уже без прежней агрессии, по-деловому.

— Себя. Возможно. Или убедишься, что ты действительно просто кусок гниющей плоти у окна. Стоит попробовать.

— А ты? Что ты получишь?

— Развлечение, — он усмехнулся, и это была первая по-настоящему человеческая эмоция на его лице. Горькая, кривая. — Мне скучно. С женой, с работой, с собой. Ты интересный случай. Возможно, я пытаюсь доказать что-то самому себе. Что я не окончательно говнистый психолог, разваливший свою жизнь. Что еще могу кого-то вытащить. Хотя бы попытаться.

Он говорил с пугающей откровенностью. Без жалости к себе. Как будто вскрывал себе живот и показывал кишки. Это обезоруживало сильнее любой мудрости.

— И если я откажусь? — спросила Диана, уже зная ответ.

— Сделаешь, что хотела. Разошлешь фото. Разрушишь мой брак. Испортишь жизнь сыну. Получишь свое минутное торжество. А потом вернешься к своему окну и будешь искать следующего мудака. И так до конца. Пока не умрешь от цирроза или не выбросишься сама. Я в этом почти уверен.

Тишина. С улицы доносился глухой гул машин, но в самом кабинете было тихо, как в аквариуме.

— Держи, — сказала она вдруг. Достала из кармана флешку, положила на столик между ними. — Полный архив. Тебе.

Он не потянулся к ней. Кивнул.

— Это не гарантия. Я могу сделать копии.

— Можешь, — согласился он. — Но мне сейчас важно, что ты положила ее на стол. Как первый аванс доверия. Которого между нами нет и не будет. Но игра началась.

— Это не игра, — прошипела она. — Это ебаная пытка.

— Часто одно и то же, — он поднялся, прошел к сейфу, открыл его. Достал старый цифровой фотоаппарат. Простой, «мыльницу». Вернулся, протянул ей. — На. Снимай на него. На твоем я не настаиваю. Ты к нему слишком привязана, он для тебя оружие. Этот — просто инструмент. Без истории.

Она взяла камеру. Она была легкой, дешевой, пластиковой. Как игрушка.

— Десять кадров в день, — повторил он. — Приносишь сюда. Каждый раз в четыре. Пока не надоест. Или пока не случится что-то еще.

— Что еще?

— Не знаю. Жизнь.

Она встала, надела куртку, сунула фотоаппарат в карман.

— Зачем тебе это? Правда? — спросила она в последний раз, уже у двери.

Он стоял у стола, смотрел на флешку, лежащую на столе.

— Чтобы не забыть, как выглядит чья-то настоящая, не наигранная боль. Моя уже приелась. Стала фоном.

Диана вышла, не попрощавшись. В лифте она достала пластиковую «мыльницу», включила. Батарея почти севшая. На карте памяти было три старых фото: море, ребенок на пляже, чья-то спина. Чужая жизнь.

Она стерла все.

Подняв голову, увидела в потолке лифта свое размытое отражение в грязном пластике. Огромные глаза, темные провалы, бледное лицо. Она подняла камеру и сделала первый кадр. Вспышка ударила в глаза, ослепила. На секунду она увидела только зеленое пятно.

Когда зрение вернулось, лифт уже открывался на первом этаже. Она вышла на улицу. В кармане лежала камера с одним-единственным снимком. Снимок ее самой, слепой, с открытым от вспышки ртом.

Это было уродливо. И честно.

Она поняла, что не пойдет сегодня за новым коньяком. Пойдет домой и сделает еще девять кадров. Просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

А в кабинете 714 Александр взял флешку, подошел к окну. Глядел на темное окно ее квартиры. Потом размахнулся и швырнул флешку в металлическую урну со всей силы. Пластик громко цокнул о стенку.

Гарантий не было. Но ставки были сделаны. Игра, пытка, терапия — что-то началось. Что-то, что могло кончиться для них обоих очень плохо. Но конец этот был теперь интереснее, чем бесконечное, безопасное болото, в котором они оба тонули до этого.

Холодильник гудел, как умирающий зверь. Диана стояла перед открытой дверцей, пластиковая «мыльница» в руке. Внутри — полупустая банка соленых огурцов с белой плесенью по краям, пакет молока, раздувшийся от времени, остатки лапши в миске, покрытые маслянистой плёнкой. Запах ударил в нос — кислый, сладковатый, знакомый.

Она подняла камеру. Щелчок. Вспышка высветила каждую деталь: жёлтый налёт на стенках, капли засохшего соуса, зеленоватый оттенок на огурце. Она сделала ещё три кадра, с разных ракурсов. Без мысли, без композиции. Просто фиксация.

Потом — пепельница на подоконнике. Гора окурков, некоторые с помадой (её помадой, недельной давности), некоторые смятые в комки. Пепел, рассыпанный по грязному пластику. Щелчок.

Себя в зеркале ванной она снимала последней. Кожа казалась землистой, волосы слипшимися у висков. Она не стала щуриться или отворачиваться. Смотрела пустым взглядом прямо в объектив, в своё отражение за ним. Сделала два кадра. На втором она уже смотрела не на себя, а куда-то в сторону, за границу зеркала.

Десять кадров. Ровно.

Она перенесла файлы в папку на компьютере, назвав её просто датой. Никакого редактирования. Архив начал копиться.

На следующий день в четыре она снова была в его кабинете. Бросила карту памяти на столик между креслами. Он вставил её в ноутбук, открыл папку. Листал снимки молча. На её фото с плесневыми огурцами он остановился подольше. Увеличил.

— Что ты здесь видишь? — спросил он, не отрывая глаз от экрана.

— Говно, — ответила она, закуривая. — Тухлятину.

— А ещё?

— Что «ещё»? Это тухлятина. И всё.

— Цвет, — сказал он. — Белая плесень. Она похожа на паутину. Или на кораллы. Это жизнь. Просто другая. Она питается твоими остатками еды. Ты создала для неё идеальную среду.

Диана фыркнула:

— Ты хочешь сказать, что я — креативная?

— Я хочу сказать, что ты даже в собственном разложении видишь только диагноз. Не процесс. Не форму. Ты как патологоанатом, который видит только причину смерти, но не замечает, как странно и красиво могут располагаться трупные пятна на коже.

Она молчала, затягиваясь. Он листал дальше. Рассматривал пепельницу, потом — её лицо в зеркале.

— Здесь ты смотришь не на себя, — констатировал он. — Ты смотришь мимо. Тебе страшно встретиться с той, кто живёт в этой квартире с плесенью в холодильнике?

— Мне не страшно. Мне противно.

— Это и есть страх. Отторжение. Ты боишься признать, что это — твоя натуральная среда. Что ты не временно здесь, а уже срослась с этим. Ты — часть этой гнили.

Слова падали, как капли кислоты. Не злые, но разъедающие.

— Цель-то какая? — спросила она, чувствуя, как краснеет. — Убедить меня, что я говно? Я и так это знаю.

— Нет. Цель — заставить тебя увидеть это не как приговор, а как факт. Как точку А. С неё можно двигаться. Или не двигаться. Но пока ты не примешь это как данность, ты будешь делать одно — ныть и шантажировать людей за то, что они пытаются свою гниль как-то иначе упаковать.

Он закрыл ноутбук, вынул карту, протянул ей обратно.

— Завтра — то же самое. Но попробуй найти один кадр, который покажется тебе… не то чтобы красивым. Интересным. Не из эстетики бардака. А из эстетики факта.