Он кивнул и вышел.

Диана осталась одна в зловонном кабинете. Вымыла кружки. Подмела, протёрла пыль. Проветрила ещё раз. Её движения были резкими, бездумными. Но в них была цель.

Потом она вернулась домой. Подошла к окну. Посмотрела на плакат «МНЕ ПОХУЙ». Взяла, отлепила скотч, смяла бумагу в комок и выкинула. В комнате стало светлее.

Потом устроила генеральную уборку. Не ту, показную, как перед его приходом. Настоящую. Вымыла полы, протерла пыль на полках, даже постирала шторы. Выкинула старые журналы, пустые бутылки (их почти не осталось), груз прошлой жизни.

Поздно ночью она села за ноутбук. Зашла в свои заброшенные профессиональные аккаунты в соцсетях. Удалила старые, пыльные посты. Написала коротко и без эмоций: «Принимаю заказы на фотосъёмку. Интерьеры, портреты, арт. Цена договорная». И нажала «опубликовать».

Она не стала ждать одобрения или заказов. Просто выключила свет и легла спать.

Наутро, в десять, она подошла к окну с чашкой кофе. Подняла бинокль. В офисе 714 горел свет. И он был там, сидел за столом. Чисто выбритый. В свежей рубашке. Работал. Он посмотрел в её сторону, как будто чувствовал взгляд. Поднял руку. Не в приветственном жесте, а просто показал раскрытую ладонь: «Я здесь. Я в порядке».

Диана опустила бинокль. Сделала глоток кофе. Не похуй. Было тяжело, странно и страшно. Но это было живо. Они оба, медленно, коряво, начинали возвращаться к жизни. Не к старой. К новой. Хуёвой, сложной, без гарантий. Но своей.

Они не звонили и не писали друг другу. Молчание стало новым правилом, более жёстким, чем любая договорённость. Диана запретила себе брать в руки бинокль. Отодвинула его в дальний угол подоконника и заставила себя работать.

Она запустила в соцсетях акцию: «Фотосъёмка за копейки. Пока не передумала». Откликнулось много желающих. Запечатлеть свой новый ремонт, детей, котиков или модный сейчас "депрессивный шик" .

Она бралась за всё. Снимала квартиру-студию стильного блогера, глядя на идеальный беспорядок с холодной профессиональной отстранённостью. Потом ехала на другой конец города снимать трёх котов на подоконнике для пожилой женщины. Работала на износ, приходила домой затемно, когда окно кабинета 714 было уже тёмным.

Она просто надеялась — не позволяя себе даже сформулировать эту надежду, — что у него всё нормально. Или хотя бы не совсем плохо.

В один из таких вечеров сон не шёл. Усталость была тяжёлой, свинцовой, но мозг отказывался отключаться. Она натянула куртку и пошла куда глаза глядят. Ноги сами принесли её к «Сигме». Не к парадному входу, а к узкой лестнице в цоколь, которая вела в бар «Глубина». Убогое место с красноречивым названием, где тусовались уставшие клерки и одинокие алкоголики.

Она зашла. В полумраке, под синим светом неоновой вывески «Пиво», у стойки сидел он. Александр. Перед ним стоял бокал коньяка. Он не пил. Просто смотрел на старый телевизор под потолком, где без звука мелькали идиотские клипы: полуголые девушки тряслись на яхте, потом реклама шампуня, потом кадры с прыгающими пончиками.

Диана подошла и села на соседний барный стул.

— Интересно? — спросила она хрипло.

Он не повернул головы, лишь скосил на неё глаза.

— Да. Познавательно. Смотри, — он кивнул на экран, где пончик в костюме супергероя летел по небу. — Антиутопия в чистом виде. Персонаж без лица, состоящий из сахара и отчаяния, пытается спасти мир, который его же и сожрёт. Глубоко.

Уголок его рта дрогнул. Она не ответила на улыбку. Выпила залпом свой виски, который бармен поставил перед ней без слов.

— Всё-таки хреново тебе, — констатировала она, ставя пустой стакан на стойку. Бармен подлил ещё.

Он наконец повернулся к ней. Да, выбрит, в чистой рубашке. Но глаза были пустыми, как выгоревшие лампочки.

— И тебе, — ответил он просто. — Иначе бы ты тут не сидела в два ночи, разглядывая со мной мультяшных пончиков.

Они помолчали. Фоном звучала какая-то безликая электронная музыка.

— Нашёл сына? — спросила она тише.

— Нет. Адвокат передаёт, что они в другом городе. Что Максим ходит в новый сад. Что у него всё хорошо. Что мне лучше не беспокоить. — Он сделал глоток коньяка. — Это правильная стратегия. Рациональная.

Диана почувствовала, как сжимается всё внутри. Она не знала, как поддержать. «Соболезную»? Смешно. «Всё наладится»? Ложь. Она открыла рот, чтобы выдать что-то своё, колючее, вроде «ну и хуй с ним, вырастет — сам найдёт», но слова застряли в горле. Они звучали бы фальшиво и по-злому. Ей стало неловко от собственной беспомощности.

И тогда он сказал это. Тихо, глядя не на неё, а на свои руки, сжатые вокруг бокала.

— Я скучал по тебе.

Воздух в баре стал густым, как сироп. Диана фыркнула, пытаясь сбить напряжение.

— Заткнись.

— Не заткнусь, — его голос приобрёл странную, упрямую твёрдость. — Я скучал по твоему «заткнись». По тому, как ты стряхиваешь пепел куда попало. По твоим десяти дурацким кадрам в день, даже самым унылым. По тому, как ты смотришь на мир, будто он тебя обокрал, и ты пришла требовать своё обратно. Даже по твоим угрозам поджога. По этому всему. Скучал.

Она слушала, и внутри всё натягивалось, как струна. Тонкая, звенящая от невыносимого напряжения. Она неосознанно сжала пальцами тонкий стакан с виски.

Стекло лопнуло с тихим жалобным хрустом. Острая боль пронзила ладонь, тёплая кровь сразу же выступила и потекла по пальцам, смешиваясь с остатками алкоголя.

— Чёрт! — выдохнула она больше от неожиданности, чем от боли.

Началась суета. Бармен бросил полотенце. Александр встал, его апатия мгновенно испарилась, сменившись чёткими, профессиональными движениями. Он подхватил её за локоть.

— Аптечка есть?

— В подсобке! — крикнул бармен.

Через минуту Александр уже промывал ей порез перекисью в тусклом свете подсобки, заваленной ящиками. Боль была острой, чистой. Она молча смотрела, как его пальцы, уверенные и нежные, накладывают пластырь и бинтуют ладонь.

— Легче раздавить стакан, чем признаться, что тоже умеешь скучать, да? — спросил он, не поднимая глаз на её лицо.

Она не ответила. Сжала зубы. Но остановить предательский град слёз, навернувшихся на глаза от боли, от неловкости, от этой дурацкой, невыносимой правды, уже не могла.

Он закончил перевязку, поднял на неё взгляд. Не стал спрашивать, не утешал. Просто обнял. Притянул к себе, вставая с колен, и прижал её здоровую руку к своей груди, а свою ладонь положил ей на затылок.

— Тихо, — прошептал он ей в волосы. — Всё. Тихо, маленькая. Хорошая моя.

И она, к своему ужасу, не заставила его заткнуться. Она вжалась в его плечо, в знакомый запах одеколона, и позволила себе плакать. Не от боли в руке. От всего. От усталости, от пустоты, от того, что кто-то наконец назвал её «хорошей» и «своей», даже зная всю её подноготную.

Они простояли так, пока её дыхание не выровнялось. Потом он оплатил счёт, накинул на неё свою куртку поверх её тонкой, и повёл домой.

На пороге она, не отпуская его руку, сказала в пол:

— Останься.

Он посмотрел на её бледное лицо с черными разводами потекшей туши, на перевязанную руку, на глаза, в которых ещё стояли слёзы.

— Я вонючий и пьяный, — сказал он, но это уже была не отговорка, а последняя формальность.

— Да вроде не воняешь. А пьяный — так и я тоже. Останься.

Он вошёл, закрыл дверь. Они не говорили о любви. Не было страстных поцелуев. Просто скинули обувь, и он, как тогда в кабинете, обнял её, лёг рядом на кровать и прижал к себе, как будто защищая от всего мира, а может, ища защиты сам. Её рука с белой повязкой легла на его грудь.

И засыпая Диана подумала, что это, наверное, и есть самое страшное. Не ненависть. А это тихое, обречённое спокойствие между двумя сломанными людьми, которые нашли друг в друге не спасение, а просто место, где можно перевести дух, пока мир снаружи продолжает рушиться. И этого, почему-то, было достаточно.