Аккаунт в соцсети она удалила. Однажды, листая в отчаянии блог ее любимого фотографа-путешественника, он наткнулся на комментарий от аккаунта с именем «d*dagger». Без аватарки. Всего один комментарий под фотографией какого-то провинциального вокзала: «Здесь даже дышится по-другому. Или не дышится вовсе».

Сердце ёкнуло. Он кликнул на аккаунт. Пустой. Одна подписка на того самого блогера. Ни одной своей фотографии. Но геолокация в профиле была указана. Маленький город в пятистах километрах отсюда.

Александр откинулся в кресле. Перед ним был выбор. Быть психологом, который должен отпустить пациента, давшего явный сигнал: «Оставь меня в покое». Или человеком, который получил ниточку.

Он закрыл ноутбук. Не стал немедленно бросаться в погоню. Не стал слать сообщения в пустой аккаунт.

Встал, подошёл к окну. В её — по-прежнему было темно. Но теперь это была не дыра в его реальности. Это было просто тёмное окно. Она была не здесь, а где-то там, в другом городе, дышала другим воздухом. И, возможно, училась жить с той пустотой, которую они вдвоём вскрыли.

Он больше не хотел её чинить. Не хотел быть её спасителем или её тюремщиком.

Он просто хотел, чтобы она была. Где угодно. И, может быть, когда-нибудь, если захочет, позвонила.

*****

Обещания самому себе быть психологом разбились о реальность. Рассудительный, умный Александр, невозмутимый когда-то, и опустившийся до сталкинга сейчас. Всё таки она его отравила своим вторжением в бытие.

Через день нашёл её новый аккаунт. Никаких постов. Но в сторис, которые исчезали через сутки, мелькали кадры: потёртый подоконник в какой-то съёмной комнате, стакан чая на фоне промзоны, её собственные пальцы, держащие сигарету на фоне заката над незнакомой рекой. Она не показывала лицо. Но он узнавал ракурсы, композицию, эту её манеру видеть унылую красоту в подтёках на стене. Она дышала. Существовала.

Именно тогда он принял решение. Не писать, не звонить. Поехать. Увидеть своими глазами. Хоть краем глаза. Как она когда-то смотрела на него в бинокль. Он должен был знать, во что превратился его эксперимент, его боль, его маленькая, яростная Диана, когда её лишили всех костылей, включая его самого.

Он отменил приёмы на два дня. Не взял с собой ничего, кроме телефона, денег и чувства глубокого, нелепого стыда за эту свою слабость.

Город N встретил его серым дождём и запахом угольной пыли. Он заселился в гостиницу недалеко от её геометок. Действовал методично: по её сторис вычислил район и несколько точек: дешёвое кафе «У Лехи», круглосуточный магазин «Фотошаг», сквер у вокзала. Он начал патрулировать их, как частный детектив в плохом кино. Сидел в кафе за тем же самым столиком, что она снимала, и часами смотрел в окно. Стоял в магазине фототехники, делая вид, что выбирает фильтры. Он чувствовал себя идиотом и маньяком. Но остановиться не мог.

Увидел он её на вторые сутки, ближе к вечеру. Она вышла из подъезда типовой пятиэтажки, в чёрной куртке и джинсах, с рюкзаком за спиной. Волосы были собраны в небрежный пучок. Она шла быстро, не оглядываясь, курила на ходу. Лицо было сосредоточенным, не счастливым, но и не разбитым. Собранным.

Он шёл за ней на почтительной дистанции, прячась за прохожими. Сердце колотилось где-то в горле. Она зашла в «Фотошаг», вышла через десять минут с пакетом. Потом свернула в сквер, села на скамейку, достала из рюкзака не «Кэнон», а простенькую беззеркалку. И стала снимать голубей, копошащихся в луже. Просто снимала. Без драмы, без надрыва. Как ремесленник.

В этот момент его накрыло. Он стоял за углом киоска, сжав руки в кулаки, и смотрел, как она живёт. Без него. Дышит, курит, щёлкает затвором, существует в этом убогом, чужом городе. И в этом было что-то невыносимо правильное и одновременно невыносимо болезненное.

Она вдруг подняла голову и посмотрела в его сторону. Не угадав, не узнав — просто почувствовав взгляд. Он резко отпрянул за выступ стены, прижавшись спиной к холодному бетону. Дышал, зажмурившись. Ждал, что услышит её шаги, её хриплый голос: «Ты что, совсем ебнулся?»

Но шаги не раздались. Когда он осмелился выглянуть, скамейка была пуста. Она ушла. Как будто почувствовала призрак и просто решила не связываться.

Он простоял так ещё минут десять, потом медленно пошёл к гостинице. Дождь усилился. В номере он сел на кровать, не включая свет. Эйфории не было. Была усталость. И странное, горькое понимание.

Он приехал, чтобы убедиться, что она жива. И увидел не просто живую. Увидел справляющуюся. Пусть не на высшем уровне, пусть в бегстве, но — справляющуюся. Его терапия, его болезненное вскрытие, его отказ быть костылём — сработали. Она больше не была его пациенткой, его разрушительницей, его грехом. Она была просто женщиной в чужом городе, которая снимала голубей в дождь.

Он понял, что теперь у него есть выбор. Можно подойти завтра. Постучаться в её дверь. Начать всё с начала или с конца — как получится. Или можно сесть на утренний автобус и уехать. Оставить её в этой новой, хрупкой самостоятельности. Стать для неё не реальностью, а воспоминанием. Возможно, болезненным. Возможно, целительным. Но — прошлым.

Он лёг на кровать и смотрел в потолок.

Решение не приходило. Но пришло знание — теперь он знал, где она. И знал, что она дышит. Этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы перестать задыхаться самому. А что будет дальше — он решит утром. Или не решит. Просто будет жить с этой возможностью, как живут со шрамом, который уже не болит, но который всегда можно нащупать пальцем.

Автобус стоял на перроне, дизель урчал, как раздражённый зверь. Александр замер в дверях, билет мок в его потной ладони.

— Мужик, проходи, не задерживай! — рявкнул водитель.

Сзади уже наседали: «Кончай тормозить, все замёрзли!».

Он должен был шагнуть. Отрезать всё своим отъездом. Но в голове не щёлкнуло. Рвануло. Глухой, животный протест против этой пустоты, которая ждала его в городе без неё. Против тишины, которую он сам же и прописал как лекарство. Оказалось, лекарство это было хуже болезни.

Он спрыгнул на асфальт.

— Выхожу.

— Да ты…! — водитель не нашёл слов, хлопнул дверьми. Автобус, фыркнув чёрным дымом, пополз вдаль.

Александр постоял под моросящим дождём, глядя ему вслед. Потом развернулся и пошёл прочь со станции.

На пути попался цветочный павильон. Он вошел внутрь. Бабушка-продавщица встретила его вопросительным взглядом.

— Девушке что-то? Розы, хризантемы…

— Дайте самое неубиваемое. И колючее.

Она покосилась, указала на огромный цереус в кадке. Монстр с иглами в палец длиной и с метр ростом.

— С ним только в бронежилете обращаться.

— В самый раз.

Он вручил деньги и выволок тяжёлое растение на улицу. Тащить было нелепо и неудобно. Он шёл к её дому с чувством полного абсурда. Психолог-неудачник с кактусом-переростком идет к своей мучительнице, которая пыталась его шантажировать.

Поставил горшок у подъезда. Сам сел на мокрую лавку, продолжая мокнуть, как последний кретин. Он не смотрел на окна. Просто ждал, как будто так и надо.

А если бы смотрел, он бы увилел мелькнувшую тень за шторой на втором этаже. И охреневший от удивления взгляд.

Через время хлопнула дверь подъезда. Он поднял голову.

Она стояла на ступеньке, в растянутом свитере и спортивных штанах, с мокрыми волосами, видимо после душа. Лицо было не просто удивлённым. Оно было ошеломлённым. Глаза, широко раскрытые, метались от его лица к кактусу и обратно.

— Ты… — она поперхнулась. — Ты что тут делаешь, ёбаный сталкер? Как ты меня нашёл?!

Он не сдвинулся с места.

— У меня была хорошая училка по сталкингу. Сидела у окна с биноклем и выслеживала мудаков по всему району. Научила всему.

Диана остолбенела на секунду, потом её лицо исказила гримаса — не то ярости, не то дикого, неконтролируемого смеха.

— Ты… ты совсем поехавший! Ты проехал пятьсот километров, чтобы подарить мне кактус?!