— И чтобы попросить тебя вернуться. Или чтобы остаться самому. Я ещё не решил.

— Нахуй ты мне сдался? — выпалила она, но в голосе не было силы, только сдавленная истерика. — Нахуй ты мне нужен? Мы же… мы же ёбнутые оба! Мы всё друг другу сломали!

— Поэтому и нужны, — тихо сказал он. — Кому ещё мы такие сдадимся? Нормальным людям? Они нас отправят в дурку. А мы… мы друг друга понимаем. Вдребезги.

Она молчала, тяжело дыша. Дождь стекал по её щекам, смешиваясь с чем-то солёным, что она яростно отрицала даже перед собой.

— Не предлагай. Оглашай, — выдавила она, глядя ему прямо в глаза, как тогда в его кабинете. — Ясно, быстро. Какие правила в твоей больной голове? Если одно из них — «слушаться» или «меняться» — можешь сразу свой кактус в жопу засунуть и уезжать.

Уголок его рта дёрнулся — не улыбка, а что-то вроде усталого одобрения. Он так и не научил её просить. И, кажется, был этому рад.

— Полный бардак, — повторил он чётко. — Без права жаловаться на разруху. И одно правило. Моё.

— Какое? Говори.

— Если изменишь мне когда-нибудь — прибью.

Он произнёс это с ледяной, методичной убеждённостью, как констатацию будущего факта. И это прозвучало не как угроза, а как... ритуал. Как их общая, извращённая клятва.

Диана не моргнула. Она сделала шаг вперёд, сократив дистанцию до нуля.

— Ты идиот? Это моя реплика. Только я не убью, а кастрирую. Я выброшу твои яйца этому кактусу на удобрение. И буду поливать его, глядя тебе в глаза.

— Справедливо, — кивнул он, и в его взгляде вспыхнуло что-то тёмное и одобрительное. — Тогда договорились?

Но она уже не отвечала. Она схватила его за лицо, вцепившись пальцами так, что должно было быть больно, и поцеловала. Не как любовница. Как сообщник, скрепляющий договор кровью, а не чернилами.

Когда они разъединились, он обхватил её за талию, а она уперлась лбом в его мокрую куртку.

— Ёбаный стыд, — прошептала она в ткань. — Что мы делаем.

— Живём, — ответил он. — Криво, плохо, без инструкции. Но зато вдвоём.

Она оторвалась, кивнула на кактус.

— Тащи этого монстра наверх. Нужно придумать ему какое-то имя...

На улице остался только кружок от горшка на мокром асфальте. И ощущение, что два сломанных, негодных к употреблению механизма, наконец-то, с диким скрежетом, но начали работать. Вместе.