— Семье? — не удержался Бужоне, озадаченно поводя бровями. — Простите… она ваша родственница?

— Мы называем семьёй всех, кто живёт под крышей Вальмонта, — мягко подхватила Натали. — И мы все гордимся Лизельдой. Её концепция неординарная и глубокая.

Лизельда услышала это — и почувствовала, как что-то горячее подступает к глазам. С ней такого никогда не бывало. Она была уверена, что не умеет плакать. Оказалось, умеет — когда за тебя вот так просто встают плечом к плечу.

Королева Мелисандра улыбнулась — тёпло и чуть лукаво:

— А я, признаюсь, тоже очарована экспозицией.

Бужоне опасливо повертел головой, будто проверяя, неужели разговор всё о той же экспозиции, и заморгал так часто, что Лизельда испугалась: не начался ли у него нервный тик.

— Вы смелая девочка, — продолжила королева. — И, несомненно, талантливая. Ваши экспонаты хочется рассматривать каждый в отдельности. Подолгу. Они уникальны. Здесь собраны не “ошибки природы”, а вспышки её фантазии. “Цветы — как люди: — начала она читать фразу, выражающую суть экспозиции, — одному природа подарила всё, над другим посмеялась. Найди красоту в каждом”. Это глубоко…

Пока она говорила, Лизельда краем глаза заметила движение: в павильон как вода сквозь песок просочились газетчики. Блокноты взлетели, карандаши заскребли. Они записывали за королевой каждое слово. С другой стороны уже щёлкали затворы — Бельфуа и ещё пара ловких фотографов явно почуяли момент. Лизельду одновременно охватили ужас и предвкушение: завтра это будет в газетах. Завтра весь Хельбрук, да что там Хельбрук, вся столица, всё королевство прочитает… что именно?

— А вы, ваше величество? — королева повернулась к Луи-Артуру. — Что скажете?

Король улыбнулся:

— В цветах я ничего не понимаю и полностью доверяю твоему вкусу, моя королева, — ответил он, — но людей различаю неплохо. — Он скользнул взглядом в сторону Поля и Натали. — Вижу, что для нынешних ван-Эльстов, как и для их славных предков, слова “долг” и “преданность” что-то значат.

Он слегка, почти незаметно, повёл рукой — и газетчики восприняли это как сигнал к атаке. Мгновение — и Лизельду окружил живой круг вопросов:

— Как родилась идея?

— Сколько времени ушло на подготовку?

— Чем вы вдохновлялись?

Она ещё не успела открыть рот, как за неё взялся отвечать на вопросы профессор Ильсан.

— Мадемуазель Лизельда была моей ученицей, — сообщил он с благосклонной улыбкой, рассчитанной на передовую полосу. — Я дал ей необходимые знания, привил основы, без которых невозможно понимание прекрасного.

Неужели вспомнил? Как удобно: забыть, кто она, когда Лизельда была на грани провала, и внезапно вспомнить, когда запахло славой. И как только она могла его боготворить? Что находила в нём? Он скучен, он предсказуем, он тщеславен и на этом всё.

— Рад видеть, — продолжал Ильсан, — что семена знаний, посеянные мною, всё же дали ростки. Своими достижениями, безусловно, она обязана мне.

— Это правда, мадемуазель? — повернулся к Лизельде ближайший газетчик. — Профессор был вашим педагогом? Он вас вдохновил?

Она пожала плечами нарочито равнодушно:

— Я действительно закончила королевскую академию. Но прошло уже несколько лет… Не могу припомнить. Возможно, профессор читал моему курсу одну из дисциплин. Однако точно не уверена.

Газетчики тут же потеряли к нему всякий интерес и снова обступили Лизельду. Она увидела, как у Ильсана буквально белеют губы. Его руки затряслись. В бессильной злобе он не знал, куда себя деть.

— Так где вы черпали вдохновение? — снова посыпались вопросы.

Эмиль Бельфуа подмигнул поверх голов газетчиков — и щёлкнул затвором ещё раз, ловя мгновение.

Наверное, это и была её минута славы. Газеты завтра напечатают её имя, профессор уязвлён, королева улыбается. Но гордости Лизельда почему-то не чувствовала. Не кружила голову и важность момента. На душе лишь странная лёгкость. Потому что там, внутри, наконец не было Ильсана. Всё — он больше не давит, не тянет вниз.

И ещё — новое чувство. Благодарность. Это смешно, но ван-Эльсты назвали её членом семьи. Она ведь думала, что если и докажет своё родство с ван-Эльстами, всё равно придётся выцарапывать признание. Готова была к тому, что её отвергнут, назовут чужой. Придётся бороться.

А оказалось — не нужно ничего. Ни бумаг, ни доказательств. Даже не догадываясь о возможном родстве, они и так уже посчитали её своей.

— Меня вдохновляла природа, — Лизельда начала отвечать газетчикам. — Оранжерея Вальмонта — она живая, упрямая, неидеальная и оттого прекрасная. Но главное — люди, которые в меня поверили…

И Лизельда тоже не должна их предать. Она знала, что сделает при первой же возможности.

В лавке было пустынно, даже непривычно пустынно. Разве что в витрине скучали несколько платьев с затейливыми оборками. Но и неудивительно: весь Хельбрук был сегодня на фестивале цветов. Тем более, что уже дошёл слух — сами король и королева приехали в город.

Едва Анри переступил порог, как навстречу к нему метнулся хозяин лавки — невысокий, юркий мужчина с гладко прилизанными волосами. Улыбка у него была шире, чем витрина с платьями, а глаза так и сверкали жадным энтузиазмом.

— Ах, месье! — воскликнул он с видом человека, который уже всё знает о желаниях посетителя. — Что-то подсказывает мне, что вы ищете костюм для бала-маскарада!

Анри склонил голову и с лёгкой усмешкой ответил:

— Именно так.

— Ну конечно, конечно! — оживился продавец. — Сложнее задачи трудно вообразить — найти наряд за несколько часов до начала маскарада. Всё давно разобрано. Но, о счастье! У меня сохранился один, последний костюм, который, смею вас уверить, создан судьбой именно для вас! Редкое сокровище! Просто шедевр!

Он исчез в глубине лавки, и Анри на миг усомнился — не сбежал ли тот вовсе. Но вскоре торговец вернулся, неся в руках фиолетовое великолепие: камзол из тяжёлого бархата и длинные узкие брюки из того же материала.

— Вот он! — с гордостью объявил продавец. — Костюм баклажана!

Анри вскинул бровь.

— Баклажана? — переспросил он с иронией. — Не слишком ли… гастрономическая тема для фестиваля цветов?

Продавец театрально всплеснул руками:

— Ах, но это не просто баклажан! Это цветущий баклажан!

И он, как фокусник, извлёк из коробки бархатную фиолетовую шляпу, украшенную жёлто-лиловыми лепестками, которые действительно напоминали цветок.

Анри мысленно усмехнулся. Он представил себя шагающим в толпе с видом угрюмого овоща, щеголяющего “цветком” на макушке. Впрочем, в этом был какой-то извращённый шарм: чем нелепее наряд, тем меньше шансов, что его узнают. А это ему как раз и нужно.

Он собирался поговорить с нынешними владельцами Вальмонта, при этом сохраняя инкогнито. Он всё думал, как это сделать. Просто приехать непрошеным гостем в Вальмонт — такой вариант не подходил. Поэтому, когда Анри узнал о бале-маскараде, понял, что лучшей оказии и придумать нельзя. На маскараде не принято представляться, маска скрывает лицо, зато сам он легко найдёт среди гостей ту, кто ему нужна, в каком бы костюме она ни была. Ведь Натали необыкновенно похожа на Жозефину в молодости.

— Беру, — коротко сказал он, кивнув на баклажанные прелести.

Продавец, сияя, поспешил упаковать покупку. И уже на пороге лавки, словно вспомнив о самом главном, догнал Анри с заговорщицким шёпотом:

— Месье, позвольте маленький штрих к совершенству: у меня осталась баночка великолепного ароматизированного грима с тонким фиолетовым отливом и лёгким… баклажанным ароматом. Наносите на лицо — и оно по цвету становится неотличимым от цвета костюма. С ним ваш образ будет поистине безупречен!

С ароматом баклажана? Анри, с трудом сохраняя невозмутимость, отказался. К счастью, к костюму прилагалась полумаска — её будет вполне достаточно, чтобы без грима сохранить инкогнито.

Он вышел из лавки, прижимая к себе свёрток с аккуратно упакованным костюмом. Улица встретила его гулом радостных голосов, разноцветными лентами, запахами сладостей и весенних цветов. Хельбрук дышал праздником.