В этих неравных стихах Назон посылает Салану
Слово приветное: будь в добром здоровье, Салан!
Верь, я и вправду хочу, чтобы стало по этому слову,
Чтобы, читая меня, был ты и жив и здоров.
5 Блеск таких благородств в наш век едва ли не вымер —
Как же мне о тебе вышних богов не молить?
Ибо хотя никогда мы особенно не были близки,
Ты, говорят, обо мне в доле моей пожалел
И благосклонно читал недостойные, может быть, строки,
10 Из приевксинских земель в дальний пришедшие Рим.
Ты за меня пожелал, чтобы Цезарь не гневался долго, —
Цезарь рад бы и сам слышать желанье твое.
Знаю, что это в тебе говорила природная кротость —
Но благодарность моя из-за того не слабей.
15 Тронули сердце твое, ученый ценитель поэтов,
Трудные эти края нынешней жизни моей.
Впрямь едва ли найдешь по целому кругу земному
Место, где меньше цветет радостный Августов мир.
Все же и в этой земле меж битв сочиняю я строки,
20 Ты же читаешь, склонясь, и улыбаешься им;
А одобренье твое моему оскудевшему дару
Новых сил придает: льется рекою родник.
Ты понимаешь, как трудно в беде вновь увериться в силах,
И благодарен тебе мой ободряемый дух.
25 Долгое время стихи мои были о мелких предметах,
И доставало мне сил, чтобы описывать их;
Ныне, заслышав молву о справляемом славном триумфе,
Дух мой дерзнул посягнуть даже на этот предмет.
Смелость мою подавил и блеск и важность событий —
30 Необорим для меня был предприемлемый труд.
Только одно в нем достойно хвалы — благое желанье,
А остальное во прах пало, не снесши труда.
Если дойдет до тебя и это мое сочиненье —
Не откажи и ему в доброй опеке твоей.
35 Знаю, ты сделаешь это и сам, без особенной просьбы,
И благодарность моя лишней была бы тебе —
Не потому, чтобы я заслуживал доброго слова, —
Просто сам ты душой чист, как нехоженый снег,
Сам достойней похвал, чем те, которых ты хвалишь,
40 И красноречьем твоим славен у всех на виду.
Цезарь, юношей вождь
[420], которому имя — Германик,
Рад с тобою делить время ученых трудов:
С давних ребяческих лет ты был ему верный товарищ,
Ибо ценил он в тебе и дарованье и нрав.
45 Ты красноречьем твоим и в нем разбудил красноречье—
Ты ему нужен бывал так, как огниво огню.
Вот твой голос умолк, не движутся смертные губы,
Скованы быстрым перстом павшей на них тишины,
И поднимается он, достойнейший отпрыск Иула
[421],
50 Как заревая звезда над заревою волной.
Он еще молча стоит, но лицо, но осанка, но платье
Предвосхищают уже звук изощренных речей.
А как расступится тишь и раздастся божественный голос —
Верь, что так говорят боги с высоких небес,
55 И восклицай: «достойная речь державного мужа!» —
Так благородства полны каждое слово и звук.
Вот чьею дружбой ты горд, до небес головой досягая,
Но не гнушаешься нас в нашем изгнанье хвалить.
Видно, и вправду меж родственных душ есть некая близость,
60 Каждый по общим делам друга находит себе:
Пахарь крестьянину верен, солдат своему полководцу,
И на неверной ладье кормчему верен моряк.
Ты же — служитель Камен, и нет служенья усердней,
И дарованьям моим ты, одареннейший, рад.
65 Наши различны труды, но один их питает источник:
Оба привыкли мы жить для благородных искусств.
Тирс в руках у тебя, а лавр у меня над висками,
[422]Но у обоих в сердцах жив одинаковый жар:
Стопы моих стихов у речей твоих учатся силе,
70 Речи твои у стихов учатся блеску словес.
Прав ты, когда говоришь, что одни нам священны знамена
И что заботы у нас общий смежает рубеж.
Вот потому и молю я, чтоб дружба высокого друга
Честью твоею была всю твою долгую жизнь
75 И чтобы принял он в срок бразды всемирного блага, —
Эту со мною мольбу делит весь римский народ.
