Публий Назон, давно в отдаленных Томах осевший,
С гетских глухих берегов шлет тебе эти стихи.
Если удастся тебе, приюти эти пришлые книжки,
Где-нибудь в доме твоем место для них отыщи.
5 Скованы страхом, они сторонятся общественных зданий
[351],
Воображая, что я им этот путь преградил.
Сколько я им ни твержу: «Ваше слово нечестью не учит,
Ваш целомудренный стих вам отворит эту дверь!»
Слушать они не хотят и к тебе с надеждой стремятся:
10 Ларов домашних покой им безопасней всего.
Спросишь: «Куда их деть, чтоб никто не остался в обиде?»
Пусть эти книги займут место забытых «Наук».
«Что им здесь делать?» — вопрос твой растерянный явственно слышу.
Их без вопросов прими — слово их чуждо любви.
15 Сразу тебе скажу: хоть нет в их названии скорби,
Не веселее они книг, что я прежде писал.
Ново названье одно, а суть неизменной осталась,
Но не скрываю имен тех, кому это пишу.
Вас испугают стихи, но от них никуда не укрыться,
20 И на порог ваш придет робкая Муза моя.
К прежним стихам приложи и эти: изгнанника детям
В город вход не закрыт, если закон соблюден.
Страхи напрасны: ведь Рим Антония книги читает,
[352]И под рукою у всех Брута ученейший труд.
25 Я не глупец, чтоб себя ставить в ряд с именами такими,
И никогда на богов не поднимал я меча.
Нет ни в одной из книг дурного о Цезаре слова,
Лишь восхваленья одни — хоть не просили меня.
Если не веришь певцу, то верь прославляющей песне,
30 Имя создателя скрой, только стихи не гони.
Путь преграждает войне мироносная ветка оливы.
Имя несущего мир
[353] даст ли спасение мне?
Перед Энеем, отца на плечах из пожара несущим,
[354]Как преданья гласят, сам расступился огонь.
35 Имя потомка его стихам да послужит порукой!
Ибо отчизны отец больше, чем просто отец.
Кто так бесчувствен и зол, что осмелится выгнать с порога
Пляшущего певца с вещей трещоткой
[355] в руке?
Кто подаянья лишит флейтиста, когда пред богиней —
40 Матерью вечных богов — дует он в рог извитой?
И не сидят без куска прорицатели вещей Дианы
[356]:
Могут они всегда на пропитанье добыть.
Воля бессмертных богов наши души огнем наполняет.
Разве хоть кто-то дерзнет к ней оставаться глухим?
45 Я не египетский систр
[357], не фригийскую полую флейту —
Ряд высочайших имен Юлиев рода несу.
Я призываю: толпа, расступись пред несущим святыни,
Не предо мной — перед ним, богом-владыкой, склонись!
Пусть повелителя гнев был заслуженно мною изведан —
50 Это не значит, что он слушать не станет меня.
Помню, скорбно сидел пред Исидой, в лен облаченной,
Мучась сознаньем вины, тот, кто глумился над ней.
Помню, как человек, ослепленный за святотатство,
В голос кричал, что он кары такой заслужил.
55 Сладко богам лицезреть, как замысел их торжествует,
Видеть, как сотни людей славят могущество их.
Часто смягчают они наказанье и свет возвращают
Тем, кто свою вину понял во всей полноте.
Я раскаялся. Мне не откажут, быть может, в доверье.
60 Я раскаялся. Боль вечно терзает меня.
Мучит сознанье вины сильнее, чем горечь изгнанья.
Муки такие терпеть лучше, чем их заслужить.
Если бы сжалились боги — и он, всемогущий и зримый, —
Сняли бы кару с меня, вечной оставив вину.
65 Смерть вольна оборвать бесконечное это изгнанье,
Но совершенное мной смерть не вольна зачеркнуть.
Вот почему мой ум крушится и твердость теряет,
Будто весенний снег, талой бегущий водой.
Как изгрызает корабль невидимый червь-древоточец,
70 Как океанская соль камни утесов крошит,
Как изъязвляет вода зеркальную гладкость железа,
Как превращает в труху книги прожорливый жук —
Так беспрестанно грызет нутро мое червь беспокойства,
И до конца моих дней мне эти муки терпеть.
75 Боль не покинет меня, пока меня жизнь не покинет.
Тот, кто страданьем томим, раньше страданья умрет.
Помощи — если ее я достойным могу оказаться —
Мне приходится ждать лишь от всесильных богов.
Если от скифских стрел мне судьба разрешит удалиться,
80 Я ни о чем никогда больше не стану просить.
