Так я заполучила частичку Бориса. Его ненаглядную дочь. Его копию.

Девочка пахла им, смотрела на мир его глазами. И я любила её.

Всё было бы прекрасно, если бы Василиса не стала постоянно приставать ко мне, говоря, что это её дочь. Наглая сука въелась и наняла частных детективов, не могла никак успокоиться, как с ума сошла!

Ничего не оставалось, как скормить ей яд и спровоцировать сердечный приступ. Когда она умерла, я испугалась, что всё испортила, а потом её смерть открыла мне новые возможности. Борис решил, что это дело рук Ольшанского. Я выставила всё так, чтобы он возненавидел мужа и захотел смерти.

Я была рядом с ним, помогала ему с ребёнком и была незаменимой. Хотела, чтобы он увидел какой я могу быть ради него. Но даже так Борис не замечал во мне женщину, сходил с ума по своей проклятой супруге.

Не знаю, сколько бы это продолжалось, если бы я не подсыпала ему снотворного и просто сама не трахнула его спящего, выставляя всё так, словно мы напились и переспали. Тогда у нас завязался роман.

Мужчина не любил меня, не относился с таким же благоговением, но мне и этого было достаточно. Главное, чтобы он был моим.

Когда стал казаться свет в конце туннеля, появилась новая проблема. Девчонка. Она была как заноза везде, лезла всюду и с годами становилась копия её мать. Одевалась и говорила также, вела себя дерзко и вызывающе, раздражала меня всеми схожими чертами характера.

Когда мы с ней переехали в дом Бориса, мужчина сразу отметил схожесть.

– Вася говорит как Вася… моя. Точь-в-точь. Даже Серёжа сказал, что она похожа на маму, его это даже немного бесит.

Это стало шоком. Борис мог догадаться. Он тянулся к ней, желая наладить отношения. Нужно было что-то делать. Я не знала, что придумать, пока одна из соседок не пожаловалась, что не знает как обуздать дочь.

Её старшая дочь на зло ей соблазняла отчима. Тогда пазл сложился. Я решила оттолкнуть мужчину от девочки, чтобы он не хотел с ней общаться и видеть в ней жену.

У нас всё бы получилось, если бы проклятая девчонка не была копией своей матери и не лезла во что попало. Она пила из меня кровь литрами, отравляя жизнь. Я предлагала Борису постоянно отправить её в интернат, но мужчина считал, что дети должны жить с родителями.

Слава Богу, у этой дурочки хватило мозгов и его довести до ручки.

Отправляя курицу в Париж, я надеялась, что она там сдохнет.

Делаю вдох и понимаю, что не могу дышать. Что-то мешает, заполняет рот и лёгкие. Меня охватывает паника. И затем приходит боль. Острая боль. Везде. В каждой клеточке моего тела.

Открываю тяжёлые веки и пытаюсь понять, где я.

Белые стены. Белый потолок. Сплошное белое. Я на том свете?

– Василиса, не шевелитесь. Сейчас я выну трубку из Вашего рта, и Вы сможете дышать самостоятельно. – Надо мной склонялся мужчина в белом халате. Не могу рассмотреть его лицо из-за пелены перед глазами. Значит, больница. Жаль. Закрываю глаза и позволяю ему облегчить мне жить. – Хорошо. Вы молодец.

– Что я тут делаю? – спрашиваю его и облизываю сухие, потрескавшиеся губы. Во рту так гадко, словно кошки… – Почему всё так болит?

– Сейчас всё хорошо. – Он касается моей руки, пытаясь успокоить. Смотрю на него хмуро. Врач достаточно молод, лет тридцать, максимум – тридцать пять. Не типичный доктор. – Вы перенесли тяжёлую операцию, но сейчас с Вами всё в порядке. Вы стремительно восстанавливаетесь, быстрее даже чем мы ожидали.

– Заебись, но Вы не ответили на мой вопрос. ЧТО Я ТУТ ДЕЛАЮ? Почему я здесь и какая операция? – Доктор поднимает брови, поджимает губы и проглатывает смешок. Его забавляет моя реакция, а меня раздражает он своим безмятежным спокойствием. – Не знаю, кто ВЫ и как Вас зовут, но хочется побольше информации.

– Если кратко. Вы попали в аварию. Удар пришёлся на живот, нам пришлось реанимировать вашу пострадавшую печень, чтобы Вы могли продолжить жить. – Отлично. Печень. За что у нас отвечает печень? Это вообще жизненноважный орган?

– Вам смешно? – Спрашиваю его вместо этого, замечая смешинки в его глазах. – Угораете над пациентами?

От чего-то я раздражаюсь, злюсь на весь мир и не понимаю почему.

– Нет. Вам кажется. Вы очень возбуждены. Стоит успокоиться и поспать.

– Выспалась, знаете ли. – бурчу и осматриваю свой внешний вид. – Долго мне ещё тут лежать? Мне нужно в полицию написать заявление на одного сукиного сына!

– На первый вопрос, ответ: вам валяться у нас ещё минимум неделю. На второй – сукин сын на сколько известно из новостей уже там. Если Вы про кого-то, а не про того, кого я думаю.

– Где там?

– В тюрьме. И меня кстати зовут Ярослав Геннадьевич.

– А-а-а! – Ярославы всего мира сговорились изводить меня, откидываюсь на подушках. Выдыхаю. Так, отчим в тюрьме. Ну хотя бы одна радостная новость. Я не умерла лишь ради этого момента. – Василиса.

– Знаю. Видел Ваше имя в карте. – Мужчина садится рядом со мной на стул, достаёт лекарство и шприц, готовясь сделать мне укол. – Я вколю небольшую дозу успокоительного, от него вы выспитесь и станет немного легче. Все люди по-разному выходят из краткосрочной комы. И не врите, что выспались и отдохнули, борьба за жизнь – труд. Не спорьте! Если хотите поскорее слинять из больнички.

Ярослав Геннадьевич делает укол и постепенно мне становится легче. Раздражение начинает угасать. Через пять минут я сладко засыпаю, представляя в своих мечтательных снах, как Борису в камере бомж перерезает горло. Он это заслужил.

Мне кажется, я даже сплю с улыбкой на лице. Так хорошо мне становится в этот момент.

Когда просыпаюсь замечаю высокую фигуру у окна. Спиной ко мне стоит Ярослав, широко расставив ноги и скрестив руки перед собой. В обтягивающей белой футболке и джинсах он напоминает американского парня, плохиша, которого постоянно показывают в мыльных мелодрамах.

– Какими судьбами? – решаю заговорить с ним первой. Присутствие Годзиллы успокаивает и одновременно с этим раззадоривает. Я помню, что мы расстались. Очень хорошо. Каждое слово его помню.

Парень поворачивается ко мне и оглядывает так, что вжимаюсь в матрас. Трудно описать всю борю эмоций на его лице. Ярослав проводит рукой по волосам, растрепывая причёску и подходи к моей кровати.

– Выглядишь неплохо. – Замечает он, усаживаясь на стул рядом со мной. Если бы я могла, то отодвинулась бы, чтобы не находится рядом. Не люблю долгие проводы. Закончились отношения. Конец. – Как себя чувствуешь?

Меня начинает раздражать, что никто не может просто ответить на поставленный вопрос. Буквально нужно выбивать ответы.

– Чувствовала себя замечательно, пока ты не пришёл.

– Язвишь, это хорошо. – Он касается моего лица, проводит пальцами по скулам и подбородку. Выглядит при этом так, будто только что чудо увидел. Это выглядело бы очень мило при других обстоятельствах. – Ты очень напугала меня, Вася. Я думал, что потерял тебя.

Губы подрагивают от признания Яра.

– Напугала тем, что осталась жива? Не избавила тебя от бремени возиться со мной? – Отталкиваю его. Не хочу обманываться и думать, что у нас всё получится. – Не переживай. Вещи я свои собрала и покинула твою обитель. Собираюсь переехать к Матвею. Платить ему не надо, он с радостью примет меня и так.

Ярослав вздыхает и потирает лицо. Устало. Обречённо. Это злит.

Не вижу смысла бегать за человеком, с которым тебе физически тяжело. Он хочет переделать меня под свои желания.

– Я так надеялся, что у тебя мозги встали на место, но, кажется, стало лишь хуже. – Парень грустно усмехается, и не понятно шутит он или говорит серьёзно. Но глаза у него красные, измученные. Мне бы стало его жаль, если бы я так не злилась на него.

– Оставь меня в покое.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что люблю.

Удар под дых.

Теряюсь.

– А я тебя нет. – Лгу. И он знает это. Слишком хорошо Ярослав меня знает. – Не получится у нас ничего. Разные мы. Тебе нужна та, что будет слепо подчиняться тебе и делать всё, как ты хочешь. А я люблю свободу. Ценю её. И мы сожрём друг друга, если останемся вместе.