В одном из фрагментов воспоминаний Марата я увидел, как он закапывает труп на соседском участке, принадлежащем той самой злой сторожихе.

Скоро такая же участь должна была постичь Машу. А через год Свету. Потом Малышев планировал похитить ту самую пионервожатую, с которой я недавно разговаривал. На этом маньяк останавливаться не собирался и продолжил бы действовать в том же духе. Только теперь он вёл себя аккуратнее.

Сейчас урод лежал ко мне спиной и раз за разом перебирал убийства, выстраивая их по порядку. Каждый отдельный эпизод вызывал у него возбуждение и приливы морального удовлетворения. Как бы он не начал мастурбировать у меня на глазах. Боюсь, что не переживу такого зрелища и шарахну по извращенцу силой от всей души.

Я увидел всё что хотел и понял, как надо действовать. Всё-таки изначальный план оказался излишне сумбурным. Никто не собирается превращать Малышева в беспомощного калеку, но с его возбуждением надо покончить раз и навсегда.

Неподвижность пациента позволила не просто сузить кровеносные сосуды его полового органа, но и заодно сделать Малышева обычным импотентом. Теперь он может пользоваться членом только для мочеиспускания.

Поначалу пациент не понял, что произошло. Но через несколько минут он начал крутиться на месте. Я же только усилил влияние на его нервную систему, следя за импульсами, пробегающими по нейронам головного мозга.

Сконцентрировавшись на его голове, я продолжал видеть сцены убийств, с помощью которых маньяк пытался вернуть себе утерянные ощущения. Урод! Действуя так же, как с кодируемыми алкоголиками, я начал отсекать импульсы, устремляющиеся к центру удовольствия.

Конечно, сейчас процесс протекал сложнее. В отличие от алкоголя, нездоровая страсть к извращениям охватывало большую часть мозга. Действуя планомерно, я справился с задачей за полчаса, и только когда закончил, открыл глаза. Меня немного мутило, но в пределах разумного. Помогли тренировки на несчастных лесорубах.

А вот Малышев сидел на парах, уставившись в одну точку, и трясся как сухой лист на ветру. Это продлилось минут десять, после чего он уставился на меня и жалобно заверещал.

— Мне плохо! В глазах всё поблёкло, а окружающая реальность изменилась. Срочно нужен доктор, лекарства, помощь…

— Тебе, уроду, доктор уже без надобности, — произношу с довольной улыбкой. — Здесь поможет только желание облегчить душу. Педагог, расскажи откровенно о своих преступлениях, сними камень с сердца.

Своё предложение я подкрепил несколькими импульсами по центру удовольствий маньяка. Малышев аж вздрогнул от неожиданного прилива эмоций.

— Разве это поможет? — неуверенно произнёс он, уже сдавшись морально.

— А ты попробуй. Для начала расскажи, где похоронил девушку?

Снова вздрогнув, Малышев начал выдавливать из себя правду. А я поощрял лишившегося всех ощущений маньяка, добавляя небольшие порции импульсов удовлетворения.

Выработать чувство частичного возвращения прежних ощущений, с помощью звучания собственного голоса, оказалось несложно. В результате Марат с облегчением начал делиться своими злодеяниями и убийствами. Причём я сделал так, чтобы ни к каким результатам, кроме неконтролируемого мочеиспускания, эти рассказы не приводили. А тень былого удовольствия, посещала сознание маньяка только в момент самых пиковых откровений. То есть ему необходимо рассказывать о процессе изнасилований, мучений и убийств, чтобы получить хоть частичку нездоровых эмоций, являющихся для него аналогом наркотика.

К шести часам утра педагог не сомкнул глаз, рассказав о преступлениях, пять раз. Я терпел, хотя очень хотел его убить. Зато мне удалось выработать у маньяка ещё одно инстинктивное желание — рассказать о преступлениях кому-нибудь ещё.

— Педагог, я бы посоветовал тебе изложить все откровения на бумаге, — посылаю в мозг Малышева очередной импульс. — Если кто-то не воспримет твои слова всерьёз, то жалуйся всем, кому только можно. Думаю, от этого тебе станет ещё легче. И постепенно вернётся твоё прежнее состояние.

Получив задание, перепрограммированный маньяк встал у решётки, уставившись на металлическую дверь, словно собака, ожидающая хозяина. А когда в полвосьмого она отворилась, Малышев потребовал вызвать дежурного по РОВД с целью немедленно дать признательные показания.

Теперь его уже не заткнуть. Это как развязавший алкоголик, у которого слетела кодировка. Ему надо напиться или, как в нашем случае, выговориться. Конечно, Жевнерович попытается повлиять на ситуацию, но вряд ли успеет. Всё-таки в милиции Яньково работают нормальные мужики, которые не дадут прокурору прикрыть дело. Ведь многие из них знали похищенных девчонок. А здесь ещё и признания в восьми убийствах!

Малышева увели из клетки в восемь утра. Не знаю, что происходило наверху, но в девять появился майор Васильев. Многозначительно посмотрев на меня, он покачал головой.

— Соколов, ваш с Анастасией обман, мы обсудим позже, — произнёс Васильев и потом указал пальцем на потолок. — Сейчас просто скажи. Как тебе удалось развязать Малышеву язык?

— Товарищ майор, я не при делах. Честное слово! — отвечаю, с трудом сдерживая улыбку, — Он сам, как только ночь наступила, начал рассказывать о своих художествах. Видимо, больше не мог держать в себе, и решил покаяться.

— Ну, допустим, — кивнул Васильев.

В этот момент я прочитал в его мыслях, что смоленским следователям, хоть и с опозданием, но удалось взять дело в свои руки. Хреново!

— Малышев тебе всё рассказал?

— Да. Причём пять раз. Его было просто не остановить, — отвечаю почти честно.

— Он рассказывал, что-то о закопанном трупе девушки?

Я утвердительно закивал.

— Он говорил, что похоронил её чуть больше года назад, на соседнем участке. Там раньше была старая выгребная яма. Даже место несколько раз подробно описал. Там с одной стороны, два куста крыжовника, а с другой, буквально в метре, новый деревянный туалет стоит.

Выслушав меня, майор сразу вышел, Судя по его мыслям, милиционер отправился не к прокурору получать разрешение на эксгумацию, а прямиком на место захоронения.

Всё правильно. Проигнорировать обнаружение тела ещё одной жертвы серийного убийцы, никто не позволит. Как говорится, нет тела — нет дела. А если есть тело, то и виновник, дающий признательные показания, следствию понадобится.

Даже находясь внизу, я чувствовал, как в РОВД растёт напряжение. До обеда обо мне забыли, а после пришёл знакомый сержант и отвёл на второй этаж. Пока меня вели, я увидел незнакомого полковника, двух представительных товарищей в прокурорских мундирах и пробежавшего по коридору Горюнова. Судя по взгляду обоссавшегося кота, которым одарил меня следователь, ничего хорошего группу не ждёт.

Заведя меня в пустой кабинет, сержант дождался, когда за дверью послышатся торопливые шаги, и открыл дверь. Жевнерович буквально ворвался внутрь. На этот раз он надел мундир старшего советника юстиции и нервно курил сигарету.

— Соколов, садись, — приказал прокурор, указав на стул. — Предупреждаю сразу, это просто доверительный разговор, не под протокол. Хочу дать тебе возможность откровенно во всём признаться.

Тут же мне удалось прочитать часть его мыслей. Несмотря на творящееся вокруг и невозможность изменить ситуацию, он воспринимал всё, как временные неудобства.

Это какой же сволочью надо быть! К тому же прокурор уверен, что система не даст его в обиду. Не из-за коррупции, а из-за закостенелости структуры. Что ему грозит? Да ничего! Самое большое — почётное увольнение сохранением всех наград и немаленькой пенсии. Какие замечательные законы в СССР!

Ничего, сейчас мы всё исправим. Я-то из будущего и особыми моральными терзаниями не страдаю. Жевнерович хуже любого убийцы. Те просто больные люди, а он совершает преступления сознательно, будучи облечённым властью.

Расстояние позволило просветить насквозь тело вредителя, осмотрев его на предмет хронических заболеваний. Сердце, вроде ничего. Инфаркт устроить можно, но могут откачать. Лёгкие подпорчены куревом, однако не критично. Печень выглядит похуже, но до цирроза далеко. Мой выбор пал на самую явную и застарелую болячку прокурора — запущенном тромбозе геморроидального узла.