А ещё я видел, как где-то на дне его души теплится надежда. Маленькая, робкая, но упорная. Надежда на то, что если он сейчас прогнётся и выполнит все условия, то потом, когда Морны начнут делить Сечь, про него вспомнят. Позовут. Дадут кусок пирога.

Бедный идиот. Никакого великого плана Морнов не существует, и никакого раздела Сечи не будет. По крайней мере, не того раздела, который он себе навоображал. А вот собственная «армия отверженных» в моих планах определённо значится, и кто знает, может Щербатый ещё и пригодится для чего-нибудь, когда придёт время.

Но ему об этом знать пока не обязательно. Пусть сидит и надеется на свой кусок несуществующего пирога.

— Тысяча золотых, — процедил он наконец сквозь зубы, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. — Это слишком много. Пятьсот, и то я себя граблю.

Я не ответил. Просто откинулся в кресле, сложил руки на груди и смотрел на него молча, спокойно, терпеливо. Будто у меня в запасе была целая вечность и мне совершенно некуда торопиться.

Секунды потянулись, как патока. Тишина становилась всё гуще, всё неуютнее, и Щербатый начал ёрзать в кресле. Он привык к торгу, к крикам, к угрозам и контрпредложениям, привык, что собеседник спорит, давит, требует и даёт возможность зацепиться за слово. А когда собеседник просто сидит и молчит, глядя тебе в глаза без всякого выражения, это выбивает из колеи сильнее любых угроз.

— Ну ладно, семьсот, — попробовал он снова, уже без прежней уверенности в голосе. — Семьсот золотых, и это очень щедро с моей стороны.

Я продолжал молчать.

— Хорошо, хорошо, восемьсот! Восемьсот, и это моё последнее слово, больше ни монеты!

Молчание.

— Девятьсот, и это уже чистый грабёж средь бела дня! Ты меня по миру пустить хочешь⁈

Молчание.

— Тысяча, — выдохнул он наконец и откинулся в кресле, будто из него разом выпустили весь воздух. — Тысяча, чтоб тебя черти драли. Забирай и подавись.

— Вот и договорились, — я кивнул, позволив себе лёгкую улыбку. — Приятно иметь дело с разумным человеком.

Внутри у меня разливалось приятное тепло. Тысяча золотых — это, конечно, не состояние, особенно если вспомнить, что с баронств мне будет капать куда больше. Но одно дело деньги, которые придут когда-нибудь потом, и совсем другое наличные прямо сейчас, выбитые из местного криминального авторитета просто потому, что я умел молча смотреть людям в глаза и не моргать.

И ведь деньги пойдут в дело. Пятьсот золотых отправятся прямиком к директору Академии в качестве «добровольного пожертвования на развитие учебного процесса», потому что без хороших отношений с руководством тут далеко не уедешь. А вторая половина достанется Надежде на расширение её алхимического промысла, потому что своя алхимичка под боком это не роскошь, а стратегическая необходимость.

Глядишь, через полгода у меня будет и директор в кармане, и собственная лаборатория с постоянными поставками зелий. Неплохой выхлоп с одной пьяной ночи и украденной козы.

Пьяный Артём, я поставлю тебе памятник. Нет, два памятника. Один из золота, другой из козьего сыра.

Щербатый тяжело поднялся из кресла и подошёл к двери.

— Эй, кто там! — крикнул он в коридор. — Ёрш, Бурый, живо сюда! И Тихона позовите, он мне нужен!

Комната начала заполняться. Не те же самые люди, что стояли у стен в начале разговора, потому что те разбежались вместе с Грачом выполнять приказ об отбое, но очень похожие. Такие же угрюмые рожи, такие же настороженные взгляды, такое же ощущение, что каждый из них при случае зарежет родную мать за медный грош и даже не поморщится.

Только смотрели они на меня теперь совсем по-другому. Не как на добычу, которую сейчас будут разделывать, а как на что-то непонятное и потенциально опасное. На гадюку, которая непонятно как оказалась в корзине с яблоками и теперь сидит там, поблёскивая чешуёй.

Склянки на моём торсе никуда не делись, и никто об этом не забыл.

Щербатый начал раздавать указания.

— Ёрш, бери Степана и дуй к ростовщику, пусть готовит тысячу золотом, скажи от меня. Бурый, найдёшь Мирона-писаря, пусть готовит бумаги на помещение, то, что на углу Гончарной и Банной, которое пустует. Тихон, сходишь к алхимичке, ну той, которую мы… которая погорела сегодня. Скажешь, пусть составит полный список потерь, всё до последней склянки, и принесёт мне. Оплатим.

Люди разбегались выполнять приказы, и в комнате становилось просторнее. Обычная суета, деловитый хаос, нормальная работа нормального криминального предприятия. Только атмосфера была какая-то не такая, будто все ждали подвоха и не понимали, откуда он прилетит.

И тут я почувствовал, что у меня запершило в горле.

Не просто першило, а прямо-таки драло, будто я наглотался песка пополам с дымом. Собственно, почти так и было: пожар в лавке Надежды, напряжение последних часов, все эти разговоры и игра в гляделки с криминальным авторитетом накопились и теперь требовали выхода. А кашлять посреди переговоров было бы несолидно, и уж тем более недопустимо кашлять после того, как я полчаса изображал хладнокровного эмиссара Великого Дома, которого ничто не может вывести из равновесия.

Рука машинально потянулась к поясу, нашла одну из склянок, отвязала и откупорила, и я сделал большой глоток, прежде чем сообразил, что делаю.

Настойка оказалась горькой, просто невыносимо горькой, будто алхимик намеренно добавил туда полынь и желчь в равных пропорциях. Жадная скотина определённо не заморачивалась со вкусом, экономя на всём, на чём только можно. Но горло отпустило почти сразу, и это было главное, так что я мысленно простил неизвестному зельевару его скупердяйство.

Опустил склянку и только тогда заметил тишину.

Полную, абсолютную, звенящую тишину, такую, которая бывает за секунду до землетрясения или перед тем, как молния ударит в дерево прямо над твоей головой. Все в комнате замерли, будто кто-то нажал на невидимую паузу. Бурый застыл с открытым ртом и выпученными глазами, один из бандитов медленно сползал по стене, будто у него разом отказали обе ноги, а Щербатый…

Щербатый смотрел на меня так, будто только что увидел, как я на его глазах откусил голову живой курице и запил её кровью. Лицо у него стало серым, как застиранная простыня, и губы шевелились, но звуков не было.

— Ты… — голос у него пропал, и он судорожно откашлялся, пытаясь его вернуть. — Ты только что…

Я вытер губы тыльной стороной ладони и поморщился, потому что послевкусие оказалось ещё хуже самого вкуса.

— В горле першило.

Повисла пауза, густая и тяжёлая, как кисель.

— В горле, — повторил Щербатый медленно, будто пробуя каждое слово на вкус и не веря в то, что оно означает. — Першило.

— Ага, от дыма, наверное. Вкус, конечно, просто взрывной, но дело своё делает.

Кто-то в углу издал звук, похожий на придушенный всхлип. Один из бандитов, здоровенный детина с бычьей шеей, начал мелко и часто креститься, хотя я был почти уверен, что ещё минуту назад он понятия не имел, как это делается и зачем вообще нужно. Другой тихо, почти беззвучно пятился к двери, не сводя с меня глаз и явно мечтая оказаться как можно дальше отсюда.

Я оглядел комнату и скользнул по присутствующим даром, считывая эмоциональный фон.

Ужас занимал процентов шестьдесят, причём не обычный страх, а какой-то благоговейный, почти религиозный, как перед явлением демона или чудом святого. Ещё тридцать процентов приходилось на оцепенение, а остаток занимало острое, почти физически ощутимое желание оказаться где-нибудь очень далеко отсюда, желательно в другом городе, а лучше в другой стране.

И тут до меня наконец дошло, что произошло.

Склянки. Одинаковые склянки, которые я примотал к торсу и представил как алхимический огонь. Которыми угрожал взорвать всё к чертям собачьим, если что-то пойдёт не так. И одну из которых только что выпил при всех, залпом, как дешёвое пиво в жаркий день.

Потому что у меня першило в горле.

Ох, ёб твою мать…