Щербатый уставился на кинжал, потом на меня, и я внимательно следил за его лицом. Недоумение — шестьдесят процентов. Настороженность — сорок. Никакого узнавания в глазах, вообще никакого, ни малейшего проблеска понимания. Он явно пытался сообразить, о чём я говорю, и у него не получалось.

— Какой… подарок? — спросил он наконец, и в голосе звучала искренняя растерянность. — Я тебе ничего не посылал.

Так-так-так. А вот это уже интересно.

Щербатый не присылал нож, а значит записка с угрозами «вечером ты за всё ответишь» не от него. Он вообще не понимает, о чём речь, и это не игра, не притворство — дар показывал чистое недоумение без примеси лжи.

Тогда от кого?

Я перебрал в голове события последних дней и не нашёл ничего, за что мне могли бы угрожать дорогим кинжалом незнакомые люди. Разве что… нет, ерунда. Или не ерунда? Может, это вообще не связано с ночными похождениями? Может, я успел кому-то насолить ещё раньше, и просто не помню? Или это какие-то старые долги прежнего владельца этого тела, о которых я понятия не имею?

Слишком много вопросов и ни одного ответа. Замечательно. Просто замечательно. Мало мне было Щербатого с его теорией заговора — теперь ещё и неизвестный доброжелатель с ножами и записками.

Я убрал кинжал обратно за пояс, не меняя выражения лица. Щербатый проводил его взглядом и снова посмотрел на меня, явно ожидая объяснений, но я не собирался ему ничего объяснять. Пусть гадает. Пусть думает, что это была какая-то проверка, часть великого плана Морнов. Ему полезно понервничать, а мне полезно сохранить репутацию человека, который знает больше, чем говорит.

Разберёмся с этим потом. Сейчас есть дела поважнее.

— Теперь к делу, — голос стал жёстче, и Щербатый невольно выпрямился в кресле, мгновенно забыв про загадочный кинжал. — Твои люди сейчас громят точки Кривого. Это прекращается немедленно.

— Погоди-ка…

— Я не закончил.

Он заткнулся. Вот так, без криков и угроз. Просто три слова, сказанные правильным тоном. В прошлой жизни этот фокус работал на особо борзых учениках, которые думали, что могут перебивать тренера. Оказывается, на криминальных авторитетах он работает ничуть не хуже.

— Резня посреди города — это внимание, — продолжил я размеренно, будто объяснял очевидное не слишком сообразительному ребёнку. — Внимание — это расследование. Расследование — это вопросы. Вопросы — это проблемы. Ни мне, ни моему отцу проблемы не нужны.

Пауза. Взгляд в глаза и уже куда тише:

— Пока что.

Два слова, но Щербатый услышал в них целую симфонию. «Пока что» означало планы. Большие планы. Планы, в которые он, мелкая сошка с окраины Империи, случайно влез своими грязными сапогами.

Страх подскочил до шестидесяти пяти процентов. Это хорошо, но мало.

— Отзови людей, — сказал я. — Сейчас же.

Он заколебался. Я видел эту борьбу на его лице, будто наблюдал за двумя пьяными, которые никак не могут решить, кому первому лезть в драку. Гордость против страха. Репутация против инстинкта самосохранения. Отозвать людей — признать поражение перед всем городом. Не отозвать — огрести неизвестно чего от неизвестно кого.

— Или, — я откинулся в кресле и позволил себе лёгкую улыбку, — можешь не отзывать. Твоё право. Тогда я выйду отсюда, вернусь к Кривому, и мы вдвоём решим, что делать с человеком, который объявил нам войну.

Страх в нём резко подскочил, и я, раз уж пошла такая пьянка, решил добавить ещё немного давления.

— А потом напишу отцу, — продолжил я тем же спокойным тоном. — Расскажу про твою… инициативу. Про то, как ты решил «показать зубы» его сыну, сжёг лавку и избил его людей. Подробно расскажу, со всеми деталями. Отец любит детали.

Страх перевалил за семьдесят пять процентов, и я видел, как Щербатый побледнел. Не образно побледнел, а реально — кровь отхлынула от лица, и веснушки проступили на серой коже, как ржавчина на старом железе.

— И тогда тебе придётся объяснять Родиону Морну, главе одного из двенадцати Великих Домов Империи, почему ты счёл возможным трогать его сына и наследника. Лично объяснять, глядя ему в глаза. Говорят, это незабываемый опыт, хотя мало кто потом может им поделиться.

Восемьдесят процентов страха. Решимость сдаться выросла до пятнадцати. Жалкие остатки гордости болтались где-то на пяти процентах и таяли на глазах, как снег на горячей сковородке.

Щербатый сглотнул, дёрнул головой в сторону двери и крикнул севшим голосом:

— Грач! Живо сюда!

Дверь распахнулась так быстро, будто здоровяк стоял прямо за ней с ухом, прижатым к щели. Что, скорее всего, так и было — не похоже, чтобы в этом заведении кто-то заморачивался приватностью. Грач просунул в комнату свою отбивную физиономию и вопросительно уставился на босса.

— Чего случилось, босс? Проблемы?

— Отбой по всем точкам, — Щербатый выдавил эти слова так, будто каждое из них причиняло ему физическую боль. — Отзывай наших обратно, всех до единого, прямо сейчас.

Грач захлопал глазами, как сова, которую разбудили среди бела дня. Рот приоткрылся, нижняя губа отвисла, и несколько секунд он просто стоял столбом, пытаясь сообразить, не ослышался ли. Судя по выражению лица, попытка провалилась с треском.

— Босс, ты это… точно уверен? Парни уже вовсю работают, Сиплый со своими как раз склад у переправы взял, там добра на…

— Ты что, оглох? — Щербатый повысил голос, и в нём прорезались истеричные нотки. — Я сказал отбой! Всем отбой, немедленно! Пусть бросают всё и возвращаются, и если через час хоть один наш человек окажется рядом с точками Кривого — ты лично за это ответишь, ясно тебе⁈

Грач втянул голову в плечи и испарился так быстро, будто за ним гнались черти. За дверью послышался топот, приглушённые голоса, потом хлопнула входная дверь внизу, и кто-то заорал во дворе, созывая людей.

Я позволил себе мысленно выдохнуть. Первый раунд остался за мной, и теперь можно было переходить ко второму, самому приятному.

— Теперь поговорим о компенсации.

— О чём? — Щербатый уставился на меня так, будто я внезапно заговорил на древнеэльфийском или начал цитировать любовную поэзию.

— О компенсации, — повторил я терпеливо, как для не слишком сообразительного ребёнка. — Ты сжёг лавку, которая принадлежит человеку под моей защитой. Избил другого человека под моей защитой. Испортил мне утро, а я очень не люблю, когда мне портят утро. За всё это полагается возмещение, и возмещение щедрое.

Я начал загибать пальцы, неторопливо и демонстративно, наслаждаясь тем, как Щербатый бледнеет с каждым новым пунктом.

— Первое. Полная стоимость уничтоженного товара, ремонт здания и упущенная прибыль за время простоя. Надежда сама посчитает и пришлёт тебе счёт, она в таких вещах разбирается куда лучше меня.

— Да ты… — начал было Щербатый, но я его перебил.

— Второе. Новое помещение для её лавки. Побольше прежнего, получше, в приличном районе, где не воняет помоями и не шастают крысы размером с кошку. За твой счёт, естественно.

— Совсем уже… — он снова попытался вставить слово, и снова не успел.

— Третье. Тысяча золотых лично мне, в качестве моральной компенсации за испорченное утро и потраченные нервы.

У Щербатого отвисла челюсть. Он сидел с открытым ртом, и я мог во всех подробностях рассмотреть его гнилые зубы и воспалённые дёсны. Зрелище было не из приятных, но я героически выдержал.

— И четвёртое, — продолжил я, будто не заметив его реакции. — Никаких самодеятельных «демонстраций силы», никаких наездов на меня или на Кривого, никаких попыток «показать зубы» или проявить инициативу. Ты сидишь тихо и ждёшь, пока тебя позовут. Если понадобишься — дадим знать. А пока занимайся своими делами и не путайся под ногами. Это понятно?

Злость в нём поднялась до сорока процентов, но страх по-прежнему держался на тридцати пяти, а остальное занимал лихорадочный расчёт. Он прикидывал расходы, сравнивал их с альтернативой, и альтернатива явно выглядела дороже. Потому что альтернативой была война с Великим Домом, а такие войны обычно заканчиваются похоронами, причём хоронят не Великий Дом.