— Я прав?

Мгновение. Одно короткое мгновение на то, чтобы принять решение.

Я мог сказать правду. Мог объяснить, что никакого заговора нет, что ссылка настоящая, а коза — результат пьяного помутнения рассудка. Мог посмеяться над всей этой конспирологией и предложить разойтись миром.

А мог промолчать и позволить параноику самому додумать то, что ему хочется.

Я выбрал второе.

— Допустим, — сказал я и откинулся в кресле, закинув ногу на ногу. Склянку положил на колено, придерживая двумя пальцами, небрежно, будто это была кружка с пивом, а не штука, способная превратить комнату в филиал преисподней. — Допустим, ты прав. И что дальше?

Щербатый прищурился. Я видел, как в его голове идёт мыслительный процесс, как он пытается понять, ловушка это или приглашение. Страх чуть отступил, зато расчёт вырос почти до половины.

— Дальше? — Щербатый хмыкнул и тоже откинулся в кресле, явно пытаясь выглядеть расслабленным. Получалось так себе, потому что плечи у него всё ещё были напряжены, а пальцы выбивали нервную дробь по подлокотнику. — Дальше я хочу понять, какое место в этом плане отведено мне. Потому что если Морны думают, что могут просто прийти и забрать город…

— У тебя никто ничего не забирает, — перебил я. — Пока что.

Это «пока что» повисло в воздухе, и я видел, как Щербатый его пережёвывает. Угроза или приглашение к торгу? Он явно не мог решить, и эта неопределённость его нервировала. Хорошо. Пусть понервничает.

— Объясни мне кое-что, — сказал я, не давая ему времени собраться с мыслями. — Ты решил, что мой отец послал меня сюда с секретной миссией. Хорошо, я даже не буду с этим спорить. И какой была твоя первая реакция? Сжечь лавку, избить моего человека до полусмерти и отправить толпу идиотов меня схватить?

Я покачал головой с выражением искреннего недоумения.

— Серьёзно? Это твой способ начать переговоры с Великим Домом? Ты так со всеми потенциальными партнёрами знакомишься, или я особенный?

Щербатый дёрнул щекой, но взгляд не отвёл. В другой ситуации я бы даже зауважал, потому что не каждый способен держать лицо, когда ему тычут в нос его же косяками. Но он справился, и даже нашёл что ответить.

— Я знаю кое-что о твоём отце, Морн, — произнёс он так, будто собирался открыть мне великую тайну. — Слышал от многих людей, что Родион Морн уважает только силу. Дипломатия, переговоры, вежливые письма с печатями и реверансами… это всё для слабаков. Для тех, кого он даже замечать не станет. Хочешь с ним договориться? Сначала покажи зубы. Докажи, что ты не пустое место и что с тобой надо считаться.

Он говорил это с таким видом, будто только что процитировал древний трактат о военной стратегии. Мудрость веков, понимаешь. Секрет успешных переговоров от Щербатого.

И ведь не поспоришь, в чём-то он даже прав. Отец действительно уважал только силу. Правда, он уважал её в несколько ином смысле. Не «покажи зубы», а «будь достаточно силён, чтобы я не смог тебя раздавить». Тонкая разница, которую Щербатый явно не улавливал.

— Поэтому я и решил действовать на опережение, — продолжал он, и в голосе появилось что-то похожее на гордость. — Показать, что мы тут тоже кое-что можем. Что Сечь не проходной двор, куда любой может зайти и начать командовать. Что с нами лучше договариваться, чем воевать.

Я молча смотрел на него, и где-то внутри меня боролись два желания. Первое — заржать в голос. Второе — спросить, много ли он пил, когда придумывал этот гениальный план.

Потому что картина вырисовывалась просто эпическая. Этот человек, взрослый, опытный, повидавший всякое, умудрился за одну ночь построить целую теорию заговора. Узнал о краже козы, соединил это с моим появлением в городе, с побратимством с Кривым, накрутил себя до полного убеждения, что разгадал хитрый план Морнов… И на основе этой теории решил действовать на опережение.

Твою же мать…

— При этом, — Щербатый поднял палец, явно подходя к самой важной части своей речи, — я дал строгий приказ: не убивать ни тебя, ни твоих людей. Только напугать, показать серьёзность намерений. Я же не идиот, Морн. Войну с Великим Домом мне не потянуть, это я понимаю. Но продемонстрировать, что могу огрызнуться, что со мной лучше дружить, чем враждовать…

Он развёл руками с видом человека, который только что объяснил очевидное.

— Это да. Это я могу.

Щербатый откинулся в кресле с видом человека, который только что объяснил сложную теорему и теперь ждёт восхищённых аплодисментов. Самодовольство из него так и пёрло.

— И прямо сейчас, — добавил он почти небрежно, будто речь шла о чём-то незначительном, — пока мы тут с тобой разговариваем, мои люди работают по точкам Кривого. По всему городу. Склады, притоны, пара доходных мест. Та же логика. Показать силу, напомнить о расстановке, а потом предложить переговоры.

Он помолчал, явно наслаждаясь эффектом.

— К вечеру Кривой получит моё предложение, и мы сядем за стол втроём. Ты, он и я. Обсудим новые правила игры в этом городе. Как цивилизованные люди.

Я моргнул.

Медленно, очень медленно до меня начало доходить.

Этот гений не просто напал на меня. Он одновременно напал на Кривого. На человека, с которым я вчера побратался. На единственный нормальный контакт, который у меня был в этом городе.

Понятно, Кривой не друг мне и не товарищ. Бандит, рэкетир, человек, который зарабатывает на жизнь способами, о которых в приличном обществе не говорят. Но в Сечи приличного общества не было, а если хочешь тут работать, приходится иметь дело с теми, кто есть. Побратимство с Кривым давало мне крышу, связи и хоть какую-то опору под ногами в незнакомом городе. Прагматичная договорённость, взаимовыгодная сделка.

И вот теперь эту сделку атакуют. Прямо сейчас, пока мы тут разговариваем.

— Ты напал на Кривого, — сказал я, и голос прозвучал почти ровно.

— Напал это громко сказано. — Щербатый махнул рукой. — Скажем так, напомнил ему о реальности. Ничего серьёзного, пара складов, пара точек. Убытки он переживёт. Зато теперь понимает, что я настроен серьёзно и что творить такой беспредел у себя за спиной я не позволю.

Цифры перед глазами сложились в картину, от которой хотелось одновременно смеяться, плакать и биться головой о стену.

Расчёт в шестьдесят процентов. Самодовольство на двадцать пять. Остаточный страх всего пятнадцать.

Щербатый реально гордился своим планом. Сидел тут передо мной, светился как начищенный самовар и искренне считал себя стратегом, который просчитал всё на десять ходов вперёд.

А я смотрел на него и пытался вспомнить хоть что-то из той ночи. Как мы вообще наткнулись на этот конвой? Что нам в голову ударило? Где-то там, за чёрной стеной беспамятства, прятался момент истины. Момент, когда кто-то из нашей пьяной компании увидел мужиков с козой и решил, что это несправедливо. Что бедное животное надо спасти. Что мы, благородные защитники слабых и угнетённых, просто обязаны вмешаться.

Может, это был Кривой со своей криминальной романтикой. Может, я сам. Может, мы вместе, подбадривая друг друга пьяными криками о чести и справедливости, пока Сизый орал что-нибудь вроде «Братан, вперёд, мы их сделаем!»

Пьяный идиотизм в чистом виде. И вот результат: сожжённая лавка Надежды, Соловей с лицом, похожим на отбивную, Марек с ожогами на полспины, и полноценная война между двумя группировками, которая прямо сейчас разворачивается по всему городу.

Хотелось встать, схватить Щербатого за грудки и проорать ему в лицо: «Ты серьёзно⁈ Весь этот цирк из-за грёбаной КОЗЫ⁈»

Но я промолчал. Потому что понял кое-что важное.

Щербатый верил. По-настоящему, искренне, всей душой верил в свой заговор. Верил, что разгадал хитрый план Морнов, что видит картину целиком, что играет в высшей лиге с серьёзными людьми. И эта вера делала его предсказуемым и очень управляемым.

Он боялся моего отца, человека, которому на меня было настолько плевать, что он сослал меня на край света и забыл на следующий день. Боялся Великого Дома, от которого я был отрезан и которому не было до меня никакого дела. Боялся силы, которая существовала только в его воображении.