Жаль. Хотя и ожидаемо.

Я прикинул расклад. Три склянки — одна рабочая, две просроченные. Негусто. Если Щербатый увидит три несчастных пузырька, он решит, что я пришёл его развеселить, а не напугать. Для хорошего блефа нужен размах, нужна картинка, от которой у людей пересыхает во рту и потеют ладони. А три склянки — это не картинка. Это анекдот.

Но если склянок будет не три, а, скажем, тринадцать…

Идея была глупая, наглая и совершенно безумная. Мне она сразу понравилась.

— Тогда последнее. Мне нужны склянки. Можно с чем-нибудь безобидным, мне плевать. Главное — похожего размера, формы и цвета. Чтобы выглядели как эти. Штук десять-двенадцать.

Ефим уставился на меня непонимающим взглядом.

— З-зачем вам…

— Ефим. Дорогой. Я ценю твоё любопытство, правда. Но если ты ещё раз спросишь «зачем» вместо того, чтобы просто ответить на вопрос, я начну думать, что ты специально тянешь время. А я не люблю, когда тянут время. От этого я становлюсь раздражительным. А когда я раздражительный, я вспоминаю, как уютно твоя челюсть лежала на этом вот прилавке позавчера. Так что давай ты просто покажешь мне товар, и мы оба сэкономим себе кучу нервов?

— Но…

— Ефим, это настойки от простуды и бальзам для растирания бабушкиных коленок. Так что десять золотых, и то только потому, что мне лень торговаться дальше. Соглашайся, пока я добрый.

Он согласился. Конечно согласился. К этому моменту он бы согласился отдать мне половину лавки, лишь бы я наконец ушёл и перестал портить ему нервы.

Итого: четырнадцать склянок. Одна настоящая, убойная, способная устроить маленький филиал ада в отдельно взятом помещении. Две просроченные, которые может сработают, а может нет, но выглядят достаточно угрожающе. И одиннадцать пустышек. Красивых, убедительных и совершенно безобидных.

Зачем мне этот цирк? А затем, что когда идёшь на переговоры с человеком, у которого много людей и влияния в этом городе, нужно выглядеть опаснее, чем ты есть. Пусть Щербатый думает, что у меня полная сумка взрывчатки. Пусть его люди нервничают, глядя на эти склянки. Пусть все вокруг гадают, псих я или нет, и хватит ли мне безумия швырнуть всё это им в лицо.

Блеф великая вещь. Особенно когда за блефом прячется одна, но очень убедительная карта.

Я перекинул сумку через плечо и аккуратно переложил настоящую склянку во внутренний карман, отдельно от остальных. Перепутать их было бы… неловко.

— И последнее, Ефим.

Он вздрогнул.

— Если кто-нибудь придёт и начнёт спрашивать, был ли я здесь, что покупал, куда пошёл, ты ничего не знаешь. Ничего не видел, ничего не слышал, весь день сидел в подсобке и перебирал товар. Понятно?

— П-понятно, господин Морн. Вас здесь не было. Я вас сегодня в глаза не видел. Да я вас вообще не знаю, первый раз слышу это имя…

— Вот и умница. Приятно иметь дело с понятливым человеком.

Колокольчик над дверью звякнул мне вслед. Весело, беззаботно, будто и не было никакого разговора.

Солнце уже перевалило за полдень. Улица пахла навозом, дымом и чем-то жареным из соседней харчевни. Обычный день в Сечи. Люди торговались, ругались, куда-то спешили по своим делам. Никому не было дела до тощего парня с холщовой сумкой на плече и очень плохими планами на ближайший час.

Сумка приятно оттягивала плечо. Четырнадцать склянок, из которых только одна могла реально кого-то убить. Но Щербатый об этом не знал. И не узнает, если всё пойдёт по плану.

А если не по плану…

Я усмехнулся и зашагал в сторону Нижнего города.

Что ж, Щербатый. Ты хотел поговорить? Сейчас поговорим.

Его логово я нашёл без труда.

Двухэтажный дом на границе Нижнего города, массивный и приземистый, будто кто-то взял обычную избу и придавил её сверху гигантской ладонью. Вывеска над входом изображала три перекрещенных топора на красном фоне, причём художник явно был либо пьян, либо слеп, либо то и другое, потому что топоры больше напоминали кривые огурцы с палками.

Меня ждали.

Человек двадцать, не меньше. Стояли полукругом у входа, руки на оружии, рожи каменные. При моём появлении толпа расступилась, образуя коридор к двери. Молча, без команды, как в хорошо отрепетированном спектакле.

Я прошёл между ними, не ускоряя и не замедляя шаг. Смотрел прямо перед собой, будто этих людей вообще не существовало. Будто я каждый день прогуливался через толпу вооружённых бандитов, и это было не интереснее прогулки по рынку.

У самой двери стоял здоровяк с рожей, похожей на кусок плохо прожаренного мяса. Шрам через всю щёку, нос сломан минимум трижды, уши как пельмени. Классический вышибала, из тех, что сначала бьют, а потом спрашивают. Если вообще спрашивают.

— Сумку, — он протянул руку.

— Нет.

Здоровяк моргнул.

— Чё «нет»? Давай сюда, сказал.

— А я сказал «нет». У тебя проблемы со слухом, или мне повторить погромче?

Толпа за спиной зашевелилась, заворчала. Кто-то хмыкнул, кто-то многозначительно положил руку на рукоять меча. Здоровяк набычился и шагнул ко мне, сжимая кулаки размером с хорошие окорока. В его маленьких глазках загорелось что-то похожее на предвкушение. Наконец-то развлечение, наконец-то можно кого-то ударить.

— Слышь, ты, умник…

— Ладно, ладно, — я поднял руки в примирительном жесте и снял сумку с плеча. — Раз тебе так хочется покопаться в чужих вещах, кто я такой, чтобы отказывать. Держи, наслаждайся.

Бросил ему сумку легко, небрежно, будто там лежало грязное бельё, а не… ну, не то, чего он ожидал.

Здоровяк поймал её на лету, развязал горловину и заглянул внутрь с видом таможенника, ожидающего найти контрабанду.

И завис.

Несколько секунд он тупо пялился в сумку, потом перевернул её вверх дном и потряс. Ничего не выпало, потому что выпадать было решительно нечему. Пустая холщовая сумка, без единой монеты, без единой вещицы, вообще без ничего.

— Она пустая, — сказал он наконец с таким искренним недоумением в голосе, будто я только что на его глазах нарушил какой-то фундаментальный закон мироздания.

— Конечно пустая. Пока что.

— Чё значит «пока что»?

— Ну смотри сам, — я забрал у него сумку и закинул обратно на плечо. — Твой босс сегодня сжёг мою лавку, избил моего человека до полусмерти и прислал двенадцать идиотов, чтобы меня сюда притащить. Как думаешь, зачем я пришёл? Извиняться? Чай пить? Обсуждать погоду? Нет, дружище, я пришёл за компенсацией. А компенсацию, знаешь ли, принято уносить в чём-то вместительном. Так что сумка скоро перестанет быть пустой. Улавливаешь логику, или объяснить ещё раз, помедленнее?

Здоровяк уставился на меня так, будто я только что заговорил на древнеэльфийском и предложил ему вместе станцевать ритуальный танец плодородия.

— Ты чё, реально думаешь, что тебе тут кто-то что-то даст? — спросил он наконец, и в его голосе смешались недоверие и искреннее изумление. — Ты вообще понимаешь, куда пришёл?

— Прекрасно понимаю. А теперь подвинь свою тушу, у меня деловая встреча с твоим начальством, и я не люблю опаздывать.

Здоровяк не сдвинулся с места. Стоял, как скала, и буравил меня взглядом, пытаясь понять, то ли я сумасшедший, то ли просто очень хорошо блефую. В его голове явно шла какая-то мыслительная работа, медленная и тяжёлая, как жернова на старой мельнице.

Сумка пустая. Это не укладывалось в его картину мира. Люди приходят на разборки с оружием, с деньгами, с чем-то. Не с пустой сумкой и наглой ухмылкой. Значит, оружие где-то ещё.

Я прямо видел, как эта мысль медленно проползла через его извилины и добралась до центра принятия решений.

— Оружие, — буркнул он наконец и ткнул пальцем мне в грудь. — Руки в стороны. Обыщу.

— Нет.

Одно слово. Спокойное, ровное, без угрозы в голосе. Но здоровяк почему-то не двинулся с места.

— Слушай, ты… — начал он, и его рука потянулась ко мне.

— Я Артём Морн. — Я произнёс это так же спокойно, но чуть громче, чтобы слышали все вокруг. — Сын графа Родиона Морна. Наследник одного из двенадцати Великих Домов Империи. И если хоть одна обезьяна из вашего зоопарка ко мне прикоснётся, то будет иметь дело не со мной, а с моим отцом, с его гвардией, с его магами и с его очень, очень скверным характером.