Я, к счастью, не страдал избытком вежливости.

Да и настроение у меня было превосходное. После того, что случилось с Серафимой в соседней секции, меня вообще сложно было чем-то расстроить.

Хотя кое-что всё-таки расстраивало. А именно то, что нас прервали на самом интересном месте. Я до сих пор чувствовал на пальцах, какой она была там, внутри. Горячей и тесной, мокрой — и совсем не от воды. Как она сжималась вокруг моих пальцев, когда кончала. Как стонала мне в рот, забыв обо всём на свете.

И я точно знал, что хотел сделать дальше. Развернуть её лицом к бортику, провести ладонями по изгибу спины, почувствовать, как она прогибается мне навстречу. Войти в неё медленно, по сантиметру, и смотреть, как её пальцы впиваются в мрамор. Слушать, как срывается её дыхание, и не останавливаться, пока она не охрипнет, а её магия не превратит всю эту чёртову баню в ледяной ад.

А вместо этого я торчу в дверях и пялюсь на пятерых потных мужиков в бассейне.

Разменчик, прямо скажем, не очень.

Ладно, Артём, хватит. Думай о чём-нибудь другом. О тренировках. О бизнесе. О чём угодно, кроме аппетитной попки Серафимы. Потому что явиться на переговоры со стояком — это ну слишком буквальное заявление «я вас всех тут выебу». Даже для меня.

Так что я прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и стал ждать. Мол, никуда не тороплюсь, дел на вечер больше нет, могу так простоять хоть до утра. Посмотрим, кому надоест первому.

Прошло минуты три, может четыре.

Серый выиграл ещё два раунда. Беспалый проигрался в пух и теперь сидел с кислой рожей, уставившись в свой стакан так, будто тот был виноват во всех его бедах. Мелкий в углу всё так же крутил ножик и бросал на меня взгляды, которые, видимо, должны были меня напугать. Не пугали.

Молчаливый со шрамом вообще не шевелился — то ли медитировал, то ли уснул с открытыми глазами. С таким набором травм организм хватается за любую возможность отдохнуть.

Я стоял, разглядывал потолок, считал трещинки в мраморе и думал о том, что за двадцать золотых в час можно было бы и штукатурку обновить.

Наконец Кривой шевельнулся в своём углу бассейна, отхлебнул из стакана, поморщился — видимо, даже ему эта дрянь казалась дрянью — и посмотрел в мою сторону. Без интереса, без враждебности, вообще почти без выражения. Так смотрят на муху, которая залетела в комнату и теперь бьётся о стекло.

— Эй, щенок, — голос у него был негромкий, с хрипотцой. — Хорош стену подпирать, не развалится. Тащи свою аристократическую задницу сюда, поговорим.

Он похлопал ладонью по бортику рядом с собой, и в этом жесте было столько снисходительного пренебрежения, будто он подзывал дворовую шавку, которой собирался кинуть объедки со стола.

Я не двинулся с места.

Повисла пауза, и воздух в комнате как будто загустел. Серый медленно положил монету на бортик и повернулся ко мне всем корпусом. Беспалый поднял голову от стакана, и на его лице проступило что-то похожее на предвкушение — так собака смотрит на кошку, которая сама залезла во двор.

— Ты чё, блядь, не понял? — он начал подниматься из воды, и с его плеч потекли ручьи. — Тебе ясно сказали — подошёл сюда. Или мне тебя за шкирку притащить, как ссаного котёнка?

Молчаливый со шрамом тоже шевельнулся, медленно и лениво, как просыпается старый пёс, который давно никого не рвал, но всё ещё помнит, как это делается.

Я же смотрел не на них — я смотрел на Кривого. Потому что решения здесь принимал только он, а остальные были просто мясом. Опасным, но мясом.

— Уймись, — бросил Кривой, не повернув головы.

Беспалый застыл на полпути, постоял секунду с выражением обиженного бульдога, которому не дали загрызть любимую игрушку, и плюхнулся обратно в воду, подняв волну брызг.

Кривой смотрел на меня, и в его прищуренном взгляде появилось что-то новое. Не уважение — какое там уважение к сопляку, который не знает своего места. Скорее лёгкое любопытство, как у человека, который ожидал увидеть одно, а увидел чуть-чуть другое.

— Гордый, значит, — сказал он и отхлебнул из стакана. — Ну и хуй с тобой, стой где стоишь. Мне без разницы.

Стакан лениво покатился в его ладонях, пока Кривой собирался с мыслями.

— Слушай, Морн, я ведь про тебя кое-что слышал. Немного, но достаточно. Папаша твой — граф, большая шишка где-то там в столице, при дворе вроде бы неплохо устроился. А тебя сюда сослали, потому что ты… как это у вас, аристократов, говорится… «Не оправдал ожиданий»?

Несколько его людей подхватили смешок.

— Бывает. Не ты первый, не ты последний. Сюда много таких приезжает — сынки богатых родителей, которые где-то накосячили и теперь пересиживают, пока папочка не остынет и не заберёт обратно в тёплое гнёздышко. Год посидят, два, похнычут немного, а потом всё возвращается на круги своя. Нормальная схема, я к таким привык.

Стакан стукнул о мраморный бортик. Кривой сложил руки на груди и посмотрел на меня с ленивой снисходительностью.

— Так что давай я тебе расскажу, как тут всё работает. Один раз, по-простому, чтобы потом не было никакого недопонимания и обид.

Пальцы лениво прошлись по подбородку.

— Ты хочешь тут работать. Зельями торговать, с ходоками якшаться, деньги зарабатывать. Это я понимаю, это нормально. Каждый хочет кушать, даже аристократы.

Кто-то из его людей хохотнул.

— Только вот какая штука, Морн. В Сечи нельзя просто так взять и начать работать. Это не столица, тут другие правила. Тут надо сначала договориться с людьми, которые эти правила устанавливают. А эти люди, — широкий жест рукой, обводящий бассейн, — сидят прямо перед тобой.

Я слушал и ждал. Пока ничего неожиданного — стандартный рэкет, только с местным колоритом.

— Условия простые. Ты платишь мне половину. Не с прибыли — ты меня услышал? — с оборота. Продал товара на сто золотых, пятьдесят отдал мне. И так каждую неделю, без задержек, без соплей, без историй про то, что деньги будут завтра.

Половина с оборота. Я быстро прикинул в уме и понял, что при таких условиях буду работать в глубокий минус, даже если зелья будут покупать по тройной цене. Это была не сделка, а медленное удушение.

— Дальше, — Кривой даже не сменил тон, будто зачитывал список покупок. — Всё сырьё берёшь только у Жирного Ефима. И готовый товар тоже берёшь только через него. Мимо Жирного ничего не проходит, ни одна травинка, ни одна склянка. Он мне потом отчитывается, сколько ты купил, сколько продал, всё ли сходится. Ты меня понял?

У Жирного. У того самого, которому я пересчитал зубы об его же собственный прилавок. Представляю, как он обрадуется нашему тесному сотрудничеству.

Кривой замолчал и отхлебнул из стакана, давая мне время переварить услышанное. Его люди тоже молчали, и в этой тишине было что-то выжидательное — они смотрели на меня, как волки смотрят на оленя, который ещё не понял, что окружён.

— И последнее, — Кривой поставил стакан на бортик, и что-то в его голосе изменилось. До этого он говорил с ленивой скукой человека, который в сотый раз повторяет одно и то же. А сейчас появилось что-то другое, что-то похожее на предвкушение. — Насчёт твоей алхимички.

Надежда.

— Из-за неё начался этот головняк, — продолжил Кривой, и теперь он смотрел мне прямо в глаза. — И вчера мои ребята зашли к ней, чтобы просто поговорить. А вернулись с переломанными рёбрами и отбитыми почками. Это нехорошо, Морн. Это неправильно. Такие вещи надо как-то компенсировать, ты согласен?

Он не ждал ответа, так как это был не вопрос.

— Так что вот какое дело. Она теперь тоже будет работать на меня. Переедет туда, куда я скажу, и будет варить то, что я скажу, столько, сколько я скажу. Бесплатно, разумеется, пока не отработает долг за моих покалеченных ребят.

Он выдержал паузу и добавил с лёгкой усмешкой:

— Ну и в свободное от работы время тоже будет кое-чем заниматься. Моим парням иногда скучно бывает по вечерам, сам понимаешь. Пусть их развлекает. Во всех смыслах, если ты понимаешь, о чём я.