По глазам вижу, что запомнил. Хороший мальчик.
— И ещё кое-что. Эта лавка под моей защитой, и женщина, которая здесь работает, тоже. Если кто-то её тронет словом, взглядом или прикосновением, я найду этого человека, где бы он ни прятался. И тогда разговаривать мы уже будем совершенно по-другому. Ясно?
— Ясно, — голос у него был сиплый.
— Теперь забирай своих ублюдков и проваливай отсюда.
Улица опустела. Громилы уковыляли, подхватив тех, кто не мог идти сам, и теперь только тёмные пятна на булыжниках напоминали о том, что здесь произошло.
Я посмотрел на свои руки. Костяшки саднили, правая кисть припухла, и к утру там будет синяк размером с хороший блин. Ничего страшного. Главное, что все пальцы на месте и сгибались как положено.
Пятеро за двадцать две секунды. Честно говоря, можно было быстрее. Тело ещё тупило, реагировало с задержкой, и каждая доля секунды складывалась в лишние движения. В прошлой жизни я бы уложился в десять. Ладно, может, в пятнадцать — всё-таки возраст был не тот. Но точно не в двадцать две.
Ну ничего, пол года нормальных тренировок — и я выжму из этого тела всё, на что оно способно. А оно способно на многое, я это чувствовал. Молодые мышцы, быстрые рефлексы, никаких старых травм. Просто нужно время, чтобы память рук догнала память головы.
Марек подошёл и встал рядом. Несколько секунд мы молча смотрели на переулок, куда уползли побитые громилы. Потом он повернулся ко мне.
— В принципе… неплохо.
— Всего-то? — я поднял бровь. — Они меня даже не задели, а ты «неплохо»?
— С последним можно было сработать чище, — он чуть склонил голову, будто вспоминая запись.
— Ну извини. В следующий раз постараюсь вообще одним пальцем обойтись, чтобы ты остался доволен.
— Я просто говорю…
— Критик нашёлся, — я хмыкнул и потряс правой рукой, разминая пальцы. — Сам-то просто стоял и любовался. Мог бы хоть подбодрить. «Давай, наследник, ты можешь!» Или там: «Бей его, бей!» Что-нибудь душевное.
Я на секунду представил Марека с помпонами в руках, в коротенькой юбочке, прыгающего и скандирующего кричалки. Картинка была настолько чудовищной, что я едва не поперхнулся воздухом.
Нет, некоторые вещи лучше не представлять. Никогда. Вообще никогда. Если хочешь остаться с здоровым рассудком.
— Вы сказали не вмешиваться, — Марек смотрел на меня с лёгким недоумением, явно не понимая, почему я вдруг скривился.
— Рад, что с дисциплиной у нас всё в порядке.
Вообще, конечно, он был прав насчёт последнего. Профессионала с ножом я мог снять одним ударом, а вместо этого сначала в подбородок, потом контрольный в висок. Перестраховался. Или просто вошёл во вкус и не хотел заканчивать слишком быстро. Бывает.
Ладно, разбор полётов подождёт. Сейчас есть дела поважнее.
— Они ведь вернутся, — сказал я, глядя на дверь лавки.
— Кривой не из тех, кто прощает, — Марек кивнул. — Я пока вас искал, поспрашивал местных. Он держит половину Нижнего города. Скупки, кабаки, бордели. Серьёзный человек.
— Серьёзный человек прислал пятерых клоунов с дубинками. Очень серьёзно, ничего не скажешь.
— Это была разведка. Проверить, кто вы такой и на что способны. Теперь они знают.
— И что теперь? Пришлёт десятерых?
— Или придёт сам. Или попробует воздействовать через неё, — он кивнул на дверь лавки. — Женщина одна, без защиты. Удобная мишень.
Вот это мне не понравилось. Не потому что я такой благородный защитник слабых и угнетённых, а потому что Надежда была частью моего плана. Моим алхимиком и моим источником дохода. Если её тронут — это будет удар по мне. А я не люблю, когда по мне бьют. Особенно исподтишка.
— Останься с ней, — сказал я.
Марек открыл рот, и я уже знал, что он скажет. «Моё место рядом с вами», «я должен вас охранять» — весь стандартный набор верного пса, которому велели сидеть, а он всё равно рвётся за хозяином. Поэтому я не дал ему начать.
— Это не обсуждается.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга — спокойно, без вызова, без давления. Просто два мужика, которые оба прекрасно знают, кто тут главный, и не собираются тратить время на выяснение очевидного.
— Если Кривой решит отыграться на ней, пока меня нет… — я не закончил фразу, потому что не было нужды. Марек и сам всё понимал, а разжёвывать очевидное я не любил.
Он снова посмотрел на дверь лавки, и вот тут я заметил кое-что интересное. Смотрел он не так, как смотрят на объект охраны или тактическую позицию, которую нужно удерживать. Он смотрел… ну, скажем так, с повышенным вниманием к деталям. С тем особым вниманием, которое обычно не имеет никакого отношения к служебным обязанностям.
Дверь лавки скрипнула, и на пороге появилась Надежда. И я подумал, что оставить Марека здесь было определённо правильным решением. Для всех заинтересованных сторон.
Она стояла в дверном проёме, и свет из лавки падал ей на спину, превращая тонкую рубашку практически в прозрачную. Ткань всё ещё влажная от пота, облепила тело как вторая кожа, и я видел каждый изгиб, каждую линию. Тяжёлая грудь, которая поднималась и опускалась чуть чаще, чем следовало бы. Талия, бёдра, длинные ноги под юбкой.
Волосы растрёпались и выбились из-под косынки, тёмные пряди прилипли к вискам и шее. Щёки раскраснелись — то ли от жара мастерской, то ли от чего-то ещё. Губы приоткрыты, глаза широко распахнуты.
Она видела драку из окна. Всю, от начала до конца. Видела, как я раскидал пятерых громил голыми руками за полминуты и даже не запыхался.
И сейчас она смотрела на меня так, как женщины смотрят на мужчину, которого только что увидели в деле. Не на картинке, не в рассказах, а вживую. Когда древние инстинкты просыпаются раньше, чем разум успевает их одёрнуть.
Я знал этот взгляд. Видел его сотни раз в прошлой жизни — в додзё, на соревнованиях, в барах после турниров. Когда женщина смотрит на мужчину и думает: «Вот этот может защитить. Вот этот опасен. Вот этого я безумно хочу».
Она прижимала руки к груди, но это не был защитный жест. Скорее пыталась унять сердцебиение, которое я практически видел под тонкой тканью рубашки.
В другой ситуации я бы, пожалуй, задержался. Она была красивой, взрослой, настоящей — из тех женщин, с которыми не нужно играть в игры и притворяться кем-то другим. Но потом я посмотрел на Марека, и всё встало на свои места.
Капитан стоял и пялился на неё как мальчишка на первую в жизни голую бабу. Рот приоткрыт, глаза остекленели, и он даже не осознавал, что пялится. Вообще не осознавал. Мужик полностью выпал из реальности.
А она этого не замечала. Потому что смотрела на меня.
Ну и картина маслом: она смотрит на меня, он смотрит на неё, а я смотрю на них обоих и понимаю, что надо было позволить Мареку раскидать этих слабаков.
Есть вещи, которые мужики не делают. Не потому что благородные или там высокоморальные, а потому что так правильно. Марек бросил всё и пошёл за мной, когда я стал никем. А я в благодарность уведу у него женщину, на которую он запал? Нет уж. Подобные вещи точно не про меня.
К тому же, если подумать, капитану давно пора обзавестись кем-то тёплым под боком. Мужику под полтинник, а он всё один да один. Только служба и ни одной юбки на горизонте, кроме походных шлюх, которые как бы не в счёт. Так и закончит свои дни, злой и одинокий, с бутылкой вместо жены.
Надежда, кстати, тоже одна. Муж то ли помер, то ли сбежал — не уточняла, а я не спрашивал. Сын пропал. Ни друзей, ни родни в этом городе. Два одиноких человека, которых судьба столкнула лбами в грязном переулке Нижнего города.
Может, оно и к лучшему. Может, мне стоит немного помочь процессу. Подтолкнуть там, где нужно. А что, доброе дело — оно и для кармы полезно, и для командного духа.
— Так ты остаёшься? — спросил я Марека невинным тоном.
Он вздрогнул, будто я его из транса вывел. Что, в общем-то, так и было.
— Да, — голос хрипловатый, и он откашлялся. — Конечно. Прослежу, чтобы… — замолчал, явно потеряв мысль где-то между её декольте и своими служебными обязанностями.
