К тому же местным декораторам всё равно не удалось бы переплюнуть Священный дворец в Константинополе — вот там была настоящая роскошь, от которой рябило в глазах и ныли зубы. По сравнению с Хрисотриклинием, золотым тронным залом василевсов, это здание выглядело как сарай провинциального купца, возомнившего себя государем.

Мой домен тихо пульсировал, считывая металл в помещении: церемониальное оружие на стенах, золотые канделябры, серебряные пуговицы на камзолах придворных, железные скобы в конструкции трона. Я чувствовал каждую мелочь, и это ощущение было одновременно знакомым и непривычно острым — следствие недавнего прорыва.

Князь Аксентий Евдокимович Вадбольский восседал на массивном дубовом троне с резными подлокотниками, украшенными золотой инкрустацией. Пятьдесят пять лет, двадцать лет у власти — достаточно, чтобы научиться контролировать выражение лица в любой ситуации. Но я заметил мелкие детали, которые выдавали его состояние: чуть побелевшие костяшки пальцев, сжимавших подлокотники, едва заметное подрагивание века, капля пота на виске под тщательно уложенными седеющими волосами. Костюм сидел на нём безупречно, но сам князь выглядел так, словно предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь.

Вокруг трона расположилась свита — десятка два бояр в парадных одеждах, несколько придворных магов с характерными аурами разной интенсивности, секретарь с когитатором, дюжина военных в парадной форме. Все они старательно изображали спокойствие, но напряжение в зале можно было резать ножом.

Слева, у малахитовой колонны, стоял человек, привлёкший моё особое внимание. Сухощавый мужчина лет сорока с аккуратно подстриженными усами и холодными серыми глазами, в которых читалось плохо скрываемое нетерпение. Он выделялся из общей массы придворных своей неподвижностью — стоял, словно часовой, наблюдая за происходящим с профессиональной внимательностью. Но главное — на мизинце правой руки блестел перстень с изумрудом. Знак принадлежности к внутреннему кругу Гильдии Целителей, как и предупреждал Коршунов.

Когда мой взгляд остановился на нём, представитель Гильдии рефлекторно убрал руку в карман. Слишком поздно — я уже запомнил его лицо и отметил точное расположение в зале.

Наши шаги гулко отдавались под высокими сводами, и я видел, как придворные невольно отступают, освобождая проход.

— Прохор Игнатьевич, — начал Вадбольский, и я отдал должное его выдержке: голос князя звучал почти ровно. — Не ждал вашего визита.

— Ничего страшного, Аксентий Евдокимович, — я остановился в нескольких метрах от трона, позволяя гвардейцам рассредоточиться за моей спиной, — я ненадолго.

Князь выпрямился на троне, пытаясь перехватить инициативу:

— С чем пожаловали?

Хорошая мина при плохой игре. Опытный политик, привыкший вести переговоры даже в невыгодных условиях. В другое время я мог бы даже уважать его за это.

— Я пришёл за своими людьми.

— Ваши люди нарушили закон моего княжества, — Вадбольский чуть подался вперёд, и в его голосе появились нотки показного возмущения. — Многочисленные убийства, незаконное проникновение, терроризм…

— Они освобождали рабов из лап Гильдии Целителей, — прервал я его холодно, — а те, кто используют рабский труд, не заслуживают жизни.

Зал замер. Слово «рабы» повисло в воздухе, как обвинение, как приговор, как камень, брошенный в мутную стоячую воду.

Я видел, как переглядываются бояре, как бледнеют лица придворных, как застывает секретарь с когитатором в руках. Все в этом зале прекрасно понимали, о чём идёт речь. Астрахань — ворота на Каспий, перекрёсток торговых путей, и некоторые из этих путей использовались для доставки живого товара. Контрактные работники, чьи контракты почему-то никогда не заканчивались. Девушки из туркменских племён, исчезавшие в борделях и особняках богатых аристократов. Люди, продаваемые Гильдии Целителей для её экспериментов.

Все знали, просто никто не говорил об этом вслух.

До сегодняшнего дня.

Вадбольский побледнел настолько, что его загорелая кожа приобрела сероватый оттенок:

— Вы не понимаете, о чём говорите. На территории моего княжества нет рабов. Есть контрактные работники, которые добровольно…

— Дети под магическими клятвами, — оборвал я его, не повышая голоса. — Люди, проданные в шахты. Девушки в борделях, которые не могут сбежать из-за ошейников. Это называется работорговля, князь. И за это в большинстве княжеств полагается виселица.

Я не упомянул Демидовых и Яковлевых — магическая клятва, данная им, не позволяла очернять их репутацию, но судя по тому, как вздрогнули несколько бояр, все прекрасно поняли, о чьих шахтах идёт речь.

— Дерзкий щенок!

Голос раздался слева, от колонны. Представитель Гильдии шагнул вперёд, и на его лице играла злая усмешка человека, привыкшего к власти и безнаказанности.

— Ты в окружении полутора сотен воинов и магов, а ведёшь себя так, будто ты здесь хозяин, — продолжил он, скрестив руки на груди. — Да ты…

Он не закончил.

Я посмотрел на него без гнева, без ненависти — просто посмотрел, как смотрят на насекомое перед тем, как раздавить его каблуком.

И потянулся к металлу внутри его тела.

Железо в крови человека составляет около четырёх граммов. Ничтожное количество, распределённое по миллионам эритроцитов, связанное с гемоглобином, необходимое для переноса кислорода. Большинство металломантов даже не задумываются об этом железе — слишком мало, слишком рассредоточено. Но я давно перестал быть «большинством».

Обычный маг защищён от подобных атак. Активное магическое ядро создаёт вокруг тела защитную ауру, которую нужно сначала пробить. Живой организм инстинктивно сопротивляется чужому контролю, и чем сильнее воля — тем сложнее воздействие. Воин в боевом трансе почти неприступен.

Но этот человек не был магом. У него не было ядра, не было защитной ауры. И его воля — воля интригана, привыкшего действовать чужими руками, — была слаба, как рисовая бумага перед брошенным утюгом.

Я увеличил содержание железа в его крови в тысячу раз за одну секунду.

Четыре килограмма металла материализовались внутри его тела мгновенно.

Кожа агента вздулась, словно под ней завозились сотни червей. Вены на шее, руках и лице раздулись до размера пальцев — железо заполняло их, распирая изнутри, превращая кровеносную систему в сеть металлических трубок.

Его рот открылся, но вместо крика из горла вырвался лишь хрип и облако железной пыли. Лёгкие были переполнены металлом, который рос, множился, заполнял каждый альвеол.

Глаза налились кровью — сначала красной, потом темнеющей, почти чёрной. Железо было и в ней. Зрачки покрылись металлическим блеском, превращая глаза в два серебристых шара.

Кожа начала трескаться. Из трещин выступала не кровь — серебристая металлическая жидкость, тягучая и блестящая. Она текла по лицу, по рукам, капала на мраморный пол, оставляя дымящиеся пятна.

Тело судорожно дёрнулось. Кости ломались с хрустом — железо нарастало на них изнутри, делая скелет слишком тяжёлым, слишком плотным. Я слышал, как трещат суставы, не выдерживая веса, как рвутся сухожилия.

Пять секунд абсолютной тишины.

Потом агент Гильдии рухнул, как гигантская свинцовая кукла. Удар о мраморный пол отозвался гулким, тяжёлым звуком, от которого задрожали канделябры на стенах. Тело весило теперь в десять раз больше, чем должно было.

Из носа, ушей и глаз текла смесь крови и расплавленного железа. На полу растекалась лужа — красная по краям, серебристая в центре.

Зал застыл в ужасе.

Один из придворных магов — молодой человек в светло-голубой рубашке — согнулся пополам и шумно опорожнил желудок прямо на роскошный персидский ковёр. Другой, постарше, с седой бородой, бормотал что-то похожее на молитву, судорожно крестясь. Боярыня у дальней стены закатила глаза и начала падать — её подхватили двое слуг, удерживая обмякшее тело.

Кто-то из гвардейцев Вадбольского выронил оружие. Звон металла о камень показался оглушительным в мёртвой тишине.