Янычары были профессионалами. Они не побежали, не запаниковали — просто перестроились, выставив клинки навстречу атакующим. Но боярин уже был среди них, и лёд расцветал везде, куда падал его взгляд. Он замораживал стволы винтовок, превращая металл в хрупкое стекло, а плоть — в промёрзлое мёртвое мясо. Сковывал ноги, не давая отступить.

Пуля ударила Морозова в невидимый барьер, и он пошатнулся, но не упал. Вторая отрикошетила в сторону, пробив череп какого-то турка, но боярин лишь перехватил фамильный клинок в левую руку, продолжая рубить. Чужая кровь текла по его груди, пропитывая ткань, но он не чувствовал боли и страха — только холодную ярость боя и понимание, что нельзя остановиться, иначе дальше последует смерть.

Солдаты, увидевшие забрызганного кровью офицера, который продолжает сражаться, хлынули следом с удвоенной яростью. Участок обороны был прорван за три минуты.

Молодой боярич Павел Одинцов лежал лицом в грязи, вжимаясь в землю так сильно, что казалось — ещё немного, и он провалится сквозь неё. Над головой свистели пули, и каждый свист означал, что кто-то из афганских снайперов выбрал новую цель.

Его боевая группа была прижата к земле уже четвёртую минуту. Из двадцати человек трое лежали неподвижно, ещё пятеро стонали от ран. Маг-щитовик пытался поддерживать барьер, но афганцы стреляли из нескольких точек одновременно, и энергия утекала как вода сквозь пальцы.

Одинцов вспомнил разговор с князем Платоновым в его кабинете, который, казалось, произошёл в другой жизни. Тогда молодой аристократ пришёл спросить, хотел ли правитель унизить его во время учебного занятия. Прохор ответил спокойно и без злости фразой, которая накрепко засела в голове молодого боярича: «Знаешь, чем настоящий аристократ отличается от ряженого? Ряженый требует почтения к титулу. Настоящий — делает титул достойным почтения».

Слова, которые тогда уязвили его гордость, сейчас звучали в голове набатом.

Павел поднял голову, высматривая позицию стрелков. Вон они — фигуры среди развалин старого амбара, метрах в ста пятидесяти. Оттуда они простреливали весь склон, не давая владимирцам поднять головы.

— Андрей! Илья! — позвал он, и двое однокурсников по академии подползли ближе. Воскобойников, шестнадцатилетний сын казанского боярина, и Воронов, семнадцатилетний сын крестьянина из-под Рязани.

Первых двоих призвали вместе с отцами в составе боярского ополчения, а Воронов записался добровольцем — не захотел отсиживаться в академии, пока друзья воюют.

— Видите овраг справа? — Одинцов указал подбородком. — Если пройти по нему, можно выйти им в тыл.

— Нас заметят, — возразил Воронов.

— Не заметят, если будем двигаться осторожно. Втроём справимся?

Андрей кивнул, в его глазах загорелся азарт.

Они поползли по-пластунски, используя каждую кочку, каждую рытвину как укрытие. Овраг оказался мелким и грязным, но достаточно глубоким, чтобы скрыть три согнутые фигуры. Павел полз первым, ощущая, как тёплая жижа забирается под одежду.

Пять минут показались вечностью. Когда они наконец выбрались на позицию за спинами афганцев, Павел увидел снайперов совсем близко — четверо бородатых мужчин в пыльных одеждах, сосредоточенно высматривающих цели.

Одинцов поднял руку, собирая энергию. Он был электромантом, и молнии всегда давались ему легко.

Первый разряд ударил ближайшего афганца в спину, прошив насквозь и опалив ткань. Второй и третий поразили ещё двоих, прежде чем те успели обернуться. Четвёртый вскинул винтовку, но Воскобойников метнул ледяное копьё, пробившее ему грудь.

Остальные афганцы — те, кого Павел не заметил в соседних укрытиях, — бросились бежать, не желая разделить судьбу товарищей.

— Занимаем позицию! — скомандовал Одинцов, и трое молодых магов начали методично выбивать снайперов на соседних точках.

Прорыв на левом фланге ускорился, когда афганцы потеряли огневое преимущество.

«Князь был прав, — подумал Павел, глядя на отступающих стрелков. — Титул — не то, что получаешь. Это то, что заслуживаешь».

Муромский главнокомандующий наблюдал за разгромом с холма и понимал, что проигрывает. Задуманная ловушка не сработала, янычарский центр трещал под напором владимирцев, афганцы теряли позицию за позицией.

— Конницу вперёд! — приказал он. — Ударить во фланг, остановить наступление!

Триста пятьдесят туркменских сабель сорвались с места и понеслись к левому флангу владимирской армии. Земля задрожала от топота копыт, воздух наполнился гортанными боевыми кличами степняков.

Генерал не успел отдать следующий приказ. Тень скользнула по небу, и с высоты рухнул чёрный ворон, окутанный нимбом из металлических лезвий. Ворон врезался в командную ставку, и душераздирающие крики накрыли центр войска.

Когда несколько бойцов рискнули подойти ближе, они увидели, что осталось от командной ставки. Изорванные шатры, перевёрнутые столы с картами, и повсюду — куски тел. Кто-то рубил офицеров, не разбирая чинов: генеральский мундир с оторванной рукой лежал рядом с половиной адъютанта, связной офицер был рассечён от плеча до пояса.

Муромская армия лишилась головы.

Матвей Крестовский увидел конницу первым.

— Гвардия, за мной! — рявкнул он, и девяносто пять бойцов выдвинулись наперерез.

Гвардия Прохора не просто так считалась элитой среди элит. Каждый благодаря комплексу улучшений превосходил на голову возможности обычного человека и стоил десятка простых солдат.

Оперативно заняв позиции возле каменных пластин, сформированных ротным геомантом, они вскинули автоматы и пулемёты.

— Огонь!

Шквал пуль выкосил передние ряды конницы. Лошади падали, всадники летели через головы, крики раненых смешивались с ржанием умирающих животных. Свинцовый поток ударил в тех, кто успел перескочить через павших и в тех, кто всё ещё пытался атаковать.

Однако туркмены оказались храбры до безумия. Потеряв треть людей за первые тридцать секунд, они всё равно доскакали до владимирских позиций.

И тогда Крестовский шагнул вперёд.

Его тело начало меняться ещё на полпути — кости хрустели, мышцы разрывались и срастались заново, кожа покрывалась костяными пластинами. Через три секунды на месте человека стояло трёхметровое чудовище, напоминавшее помесь медведя и богомола. Множество глаз разных спектров усеивали вытянутую голову, конечности заканчивались когтями длиной с предплечье.

Метаморф врезался в конницу как гиря, упавшая на изящный фужер.

Первый удар разорвал лошадь пополам вместе с всадником. Второй смёл троих туркменов одним взмахом. Кони шарахались в стороны, обезумев от страха перед тварью, которая пахла хищником и смертью. Всадники не могли контролировать животных, строй рассыпался на отдельные группы, которые гвардейцы методично расстреливали и добивали клинками.

Крестовский нашёл туркменского сотника — крупного мужчину в богато расшитом одеянии — и бросился к нему. Сотник попытался рубануть изогнутым клинком, но когти метаморфа перехватили клинок и сломали его как соломинку. Вторым ударом Крестовский оторвал офицеру голову.

В этом время гвардейцы встретили врагов клинками. После обретения ранга Архимагистра Прохор лично создал каждому из своих людей оружие из Сумеречной стали — клинки, способные менять форму по воле носителя. В руках Емельяна Железнякова сабля вытянулась в двуручный меч, рассекая всадника вместе с лошадью одним ударом. Дмитрий Ермаков превратил свой клинок в копьё, выбивая туркменов из сёдел прежде, чем те успевали замахнуться. Марья Брагина, закинув на плечо разряженную винтовку, сформировала из своего оружия парные серпы, скользя между конскими ногами и подрезая сухожилия. Туркмены, привыкшие к обычным противникам, не понимали, что происходит — враги словно держали в руках живое оружие, которое било оттуда, откуда не ждёшь.

Туркмены сломались. Потеряв командира и сотню бойцов за две минуты боя, они развернули коней и ускакали прочь, преследуемые автоматными очередями.