Они были быстрыми, наркотики и зелья притупляли боль и страх, превращая людей в берсерков. Но я начал сражаться ещё когда их предки не родились, встретив в ближнем бою лучших воинов своего времени. Моё тело помнило десятки тысяч поединков, сотни битв, бесчисленные схватки в грязи и крови. Каждое движение было отточено до совершенства годами практики.

Я двигался сквозь толпу дели как призрак, и клинки оставляли за мной просеку из падающих тел.

Слева раздался боевой клич, и Северные Волки врезались во фланг врага. Сорок пять отборных бойцов под командованием рыжеволосой фурии ударили как молот. Ярослава возглавляла атаку, и её эспадрон «Буря» из Грозового булата окружился вращающимися потоками воздуха — аркалиевая пыль не добралась до неё, стоявшей в пятидесяти метрах от ставки. Вихревой клинок рассекал плоть и кости с одинаковой лёгкостью, оставляя рваные раны там, где обычный меч оставил бы порезы.

Дели оказались в клещах. Спереди их перемалывали четверо гвардейцев и я, с фланга давили Северные Волки, бежать было некуда. Фанатики продолжали атаковать, потому что ничего другого не умели и не хотели, но их становилось всё меньше.

Один из них прорвался к Евсею сбоку и полоснул его по предплечью, оставив глубокий порез от локтя до запястья. Кровь хлынула на землю, но гвардеец даже не замедлился, не заметив боль, и продолжил сражаться, убив оппонента руку одним точным ударом в глаз.

Я зарубил двенадцатого дели, когда понял, что бой заканчивается. Последние безумцы метались между моими соратниками, ища выход, но выхода не было.

Меньше четырёх минут, и сотня дели оказалась уничтожена почти полностью.

— Потери? — спросил я, вытирая саблю о плащ мёртвого врага.

— У меня пятнадцать раненых, — Ярослава подошла, тяжело дыша, рыжие волосы прилипли ко лбу от пота. — Эти твари дрались как бешеные.

— Евсея поцарапали, — с ехидной улыбкой добавил Гаврила, глядя на соратника, даже не запыхавшийся после резни. — Остальные целы.

Боярин Владислав Юшков заметил всадников первым.

Молодой аристократ из Смоленска стоял возле третьего орудия, помогая заряжающим, когда увидел на горизонте облако пыли. Он вспомнил свой разговор с князем Платоновым больше месяца назад — тогда Юшков пришёл на аудиенцию с орденом за оборону Смоленского Бастиона и прямо заявил, что хочет командовать боевым подразделением, а не гнить в гарнизоне. Прохор спросил, готов ли он начать десятником под командованием простолюдина. Юшков согласился без колебаний, и князь направил его к капитану Грановскому для проверки.

Проверка затянулась. Сначала Юшков таскал снаряды, потом учился наводить орудия, потом — координировать огонь батареи. Грановский гонял его как последнего рядового, не делая скидок на титул. И Юшков был благодарен за это, потому что в Смоленске при княжении Потёмкина настоящих солдат ценили меньше, чем придворных интриганов.

Сейчас, глядя на приближающееся облако пыли, Юшков понял, что проверка наконец-то началась по-настоящему.

— Конница! — заорал он, указывая на запад. — Конница с фланга!

Полторы сотни туркменских всадников неслись к позициям артиллерии. Командир конницы, похоже, заметил, что орудия остались без прикрытия, и решил воспользоваться моментом. У артиллеристов было только табельное оружие, а символическое охранение из двух десятков солдат не могло остановить такую массу кавалерии.

Кто-то из туркменов выстрелил на скаку, и пуля сбила Грановского с ног. Полковник рухнул, зажимая простреленное плечо.

Юшков увидел, как офицеры растерянно переглядываются. Некоторые уже начали пятиться к лесу.

Молодой боярин мог побежать вместе с ними. Мог спрятаться за орудийными лафетами и надеяться, что его не заметят. Вместо этого он шагнул к ближайшей пушке и заорал так, что голос сорвался на хрип:

— Развернуть орудия! Осколочные снаряды! Живо!

Артиллеристы замерли, глядя на него. Юшков был никем — младшим офицером без боевого опыта, щеглом из провинциального рода, но в его голосе звучала такая уверенность, что люди подчинились прежде, чем успели подумать.

Два орудия развернулись навстречу несущейся коннице. Заряжающие вогнали снаряды в казённики с лихорадочной скоростью.

— Огонь!

Первый залп ударил в передние ряды туркменов. Осколочные снаряды взорвались среди плотной массы всадников, выкосив три десятка человек и вдвое больше лошадей. Крики раненых животных смешались с воплями умирающих людей.

Юшков не стал ждать, пока орудия перезарядят. Он вытянул руку вперёд, и с его пальцев сорвались три огненных плети. Первая ударила в грудь ближайшего всадника, вторая прожгла насквозь двоих, скакавших рядом, третья испепелила лошадь под туркменским офицером.

Четвёртого он застрелил из пистолета, когда тот уже занёс саблю над головой бойца из охранения.

А потом туркмены врезались в позиции, и началась рукопашная.

Грановский, зажимая рану левой рукой, рубился саблей правой. Офицеры отбивались чем могли — клинками, пистолетами, магией. Кто-то из артиллеристов схватил банник[1] и проломил им череп упавшему с лошади всаднику.

Юшков почувствовал удар по плечу — сабля туркмена рассекла униформу и впилась в плоть. Боль была ослепительной, но молодой боярин не упал. Он развернулся, выпустил пламя в лицо врагу и подхватил саблю из мёртвых пальцев.

Когда подоспел резерв — полсотни пехотинцев, бегом бросившихся на помощь, — Юшков всё ещё стоял на ногах, хотя кровь заливала весь левый бок. Туркмены, потеряв больше половины людей, развернулись и ускакали прочь.

Грановский, бледный как смерть, подошёл к молодому боярину и положил здоровую руку ему на плечо.

— Запомните это имя, — хрипло сказал он окружающим. — Юшков. Этот парень спас мои пушки!

Боярин Никита Дмитриевич Морозов бежал в центре наступающей цепи, создавая на пути вражеских пуль барьеры из усиленного магией льда.

Ещё два месяца назад он управлял поместьем в Костроме, считал урожаи и ругался с соседями из-за межей. Потом приехал во Владимир, чтобы проситься под руку князя Платонова, о котором столько говорили.

На аудиенции Его Светлость предложил ему место в Земледельческом приказе. Морозов согласился, перевёз семью, получил участок под дом. А через месяц началась война, и боярское ополчение призвали под знамёна.

Никита Дмитриевич не жаловался. Он был криомантом ранга Магистра и пятнадцать лет назад неплохо дрался с Бездушными. Если новый князь стоил того, чтобы ему служить в мирное время, — стоил и того, чтобы за него воевать.

От пустых мыслей его отвлекла пуля, прилетевшая откуда-то сильно сбоку, минуя защитные барьеры, и пробившая голову командира соседней роты. Капитан Денисов рухнул как подкошенный, и солдаты вокруг него замедлились, растерянно оглядываясь по сторонам.

Не трудно было предугадать, что может случиться дальше: потеря командира в критический момент, замешательство, которое превращается в панику, паника, которая превращается в бегство. Янычарские позиции были в сорока шагах, и если сейчас атака захлебнётся, турки успеют перегруппироваться.

Решение пришло само.

— Обе роты, за мной! — рявкнул Морозов так громко, что голос сорвался на хрип. — Не останавливаться!

Он не имел права отдавать этот приказ. Он был всего лишь боярином, приписанным к магическому отделению первой роты — одним из восьми магов, усиливавших пехотинцев. Но солдатам нужен был голос, который скажет им, что делать, и Морозов дал им этот голос.

Криомант по специализации, он вскинул руки и выпустил веер ледяных игл в ближайшую огневую точку янычар. Трое наёмников в ярких малиновых берцах и меховых воротниках рухнули, пронзённые насквозь, четвёртый отшатнулся, хватаясь за лицо, и получил пулю от подоспевшего стрелка.

— Вперёд, вперёд, ушлёпки! — Морозов сам не понял, как сбился на совершенно непривычную для себя просторечную брань, и первым вскочил на бруствер, обрушивая на защитников волну морозного воздуха.