В ту же секунду я понял, что произошло. Фантазмант, маг-иллюзионист, причём очень сильный — не ниже Магистра третьей ступени, иначе я бы пробил его маскировку своим внутренним зрением. Арабеска находилась здесь всё это время, прямо у нас под носом.

Эффект начался от центра рисунка и распространился волной к краям. Сначала я услышал крики — солдаты в передних рядах смотрели на своё оружие с ужасом. Автоматы и пулемёты покрывались ржавчиной прямо на глазах, металл темнел и вздувался, затворы заедали.

Потом забарахлила техника. Двигатели БТРов закашлялись, из-под капотов повалил дым. Массивные машины не разрушались мгновенно — слишком много металла, слишком сложные механизмы, — но было ясно, что через несколько минут они превратятся в груды бесполезного хлама.

Они создали заклинание, буквально разрушающее весь металл. Умно, сучи дети, Мьёльнир им дышло! Умно…

По рядам прокатилась волна страха. Солдаты видели, как их оружие рассыпается в руках, как ржавчина пожирает стволы и магазины. Некоторые бросали винтовки, другие пытались стрелять из того, что осталось.

Времени на размышления не было.

Я сосредоточился на металле вокруг себя. Тысячи единиц оружия, десятки тысяч патронов, броня, клинки, механизмы техники — всё это я ощущал как продолжение собственного тела, и всё это сейчас умирало.

Арабеска работала по простому, но чудовищно эффективному принципу. Четыре десятка хавасов день за днём вливали в неё свои силы, наполняя символы энергией разрушения. Каждый из них был магом как минимум ранга Мастера, а некоторые избранные вроде шейхов, возглавлявшие их отряды, наверняка достигли ступени Магистра. Сорок магов, неделю-полторы непрерывной работы — я мог лишь прикинуть, сколько энергии они вложили в этот проклятый узор. Тысячи и тысячи капель, может быть, десятки тысяч. Вся эта мощь сейчас обрушилась на металл моей армии, как река прорывает плотину.

Я противопоставил ей свою волю.

Металломантия наряду с геомантией была моим врождённым даром, частью моей сути, тем, что делало меня тем, кем я был ещё до того, как научился ходить. Сорок магов вложили свою силу в эту арабеску — сорок магов против одного. Но этот один тысячу лет назад объединил почти весь материк под своей властью, и не какими-то хитростями или интригами, а именно так: встречая силу силой, волю волей, магию магией.

Я ощущал каждую молекулу железа в зоне поражения, чувствовал, как чужая магия вгрызается в кристаллическую структуру металла, разрушая связи между атомами. Ржавчина — это окисление, простейший химический процесс, ускоренный враждебной энергией до невообразимых пределов. И я остановил его, вкладывая собственную силу в каждый автомат, каждый пулемёт, каждый клинок и патрон, окутывая металл защитным коконом своей воли.

Арабеска давила — я давил в ответ. Её багровое сияние столкнулось с моей волей, как волна с утёсом, и волна разбилась. Ржавчина замерла на полпути, не в силах продвинуться ни на волос. Тысячи единиц оружия, которые секунду назад умирали у меня на глазах, застыли в том состоянии, в каком их объяла моя защита — повреждённые, но не уничтоженные.

Хавасы вложили в свой узор недели работы и силы почти полусотни магов. Я перечеркнул всё это за несколько ударов сердца, потому что металл был моей стихией, моим доменом, продолжением моего существа. Здесь, на этом поле, в этом противостоянии воли против воли, у них не было ни единого шанса.

Однако я не собирался тратить силы на поддержание защиты, пока вокруг кипел бой. Каждая капля энергии, вложенная в стабилизацию металла, была каплей, которую я не мог использовать для атаки. А впереди ждала вражеская армия, пока моя собственная нуждалась в командире, способном сражаться, а не в маге, прикованном к одному месту необходимостью держать щит.

Нужно было решение постоянное — такое, которое не потребует моего внимания после активации. Поэтому я закрыл глаза и потянулся к древним заклинаниям, навсегда отпечатавшимся в моей памяти. После обретения ранга Архимагистра мне стали доступны техники, о которых современные маги даже не подозревали. Одна из них называлась Железная воля мира — заклинание, позволявшее на время переписать фундаментальные законы реальности, связанные с металлами, в отдельно взятой области.

Энергия потекла из моего ядра потоком расплавленного серебра, заполняя невидимые линии заклинания. Боль пронзила виски. Подобная магия требовала не просто магической энергии, она требовала неукротимой воли, абсолютной уверенности в том, что реальность подчинится моему приказу. Я должен был поверить, по-настоящему поверить, что металл в этом месте и в это время физически не может ржаветь. Что законы природы здесь работают иначе, потому что я так решил.

Последняя крупица энергии заняла своё место в заклинании, и от моего тела разошлась волна серебристого света, похожая на круги от брошенного в воду камня. Она катилась по полю, накрывая солдат, технику, оружие, и везде, где она проходила, ржавчина останавливалась. Не замедлялась, не отступала — просто переставала существовать как возможность.

Я мог бы поступить иначе — использовать Рудную трансмутацию, заклинание ранга Мастера. Превратить всё затронутое арабеской в металл, который в принципе не ржавеет: титан или легированную нержавеющую сталь. Но это нарушило бы сам принцип работы механизмов, требующих определённых параметров металла — изменённые свойства сплава заклинили бы затворы винтовок, разбалансировали их. К тому же то заклинание потребовало бы гораздо больше энергии. Железная воля мира была элегантнее: я не менял металл, я менял правила его существования.

Арабеска продолжала пульсировать багровым, но её магия больше не находила цели. Она бессильно билась о невидимый барьер, который я установил между причиной и следствием. Металл существовал в зоне действия заклинания по моим правилам, а мои правила не предусматривали окисления.

Теперь нужно было исправить то, что арабеска успела натворить.

В этот раз я сосредоточился на своём Таланте, но теперь использовал его иначе. Оружейная трансмутация позволяла мне не только создавать оружие из ничего, но и восстанавливать повреждённое. Я потянулся к тысячам автоматов одновременно, ощущая каждую раковину в металле, каждую трещину, каждый участок, где ржавчина успела проесть сталь насквозь.

И начал чинить.

Давление на разум было чудовищным. Мне нужно было не просто почувствовать каждую единицу оружия — я должен был понять её изначальную форму, ту идеальную конфигурацию, которую она имела при изготовлении. Тысячи экземпляров, каждый со своими особенностями производства, каждый с уникальным набором повреждений. Моё сознание растягивалось, пытаясь охватить всю эту информацию сразу. Виски пульсировали болью, перед глазами плыли красные круги, но я продолжал, методично возвращая каждому предмету его первозданный облик.

Это было похоже на то, как если бы скульптор одновременно работал над тысячей статуй, исправляя дефекты в каждой. Я мысленно разделился на сотни потоков сознания, каждый из которых занимался отдельной единицей оружия. Ржавые затворы очищались и полировались до зеркального блеска. Проржавевшие пружины восстанавливали упругость. Повреждённые магазины обретали прежнюю форму. Патроны, в которых ржавчина добралась до пороха, становились снова годными к использованию.

По рядам армии прокатился изумлённый ропот. Солдаты смотрели на своё оружие и не верили глазам — только что разваливавшиеся на куски автоматы и пулемёты теперь выглядели так, будто их только что принесли с заводского склада.

С техникой было сложнее. БТРы и БМП состояли из тысяч деталей, многие из которых я никогда не изучал. Двигатели, трансмиссии, электроника — всё это представляло собой загадку, которую я не мог решить за несколько секунд. Я сделал что мог: восстановил броню, починил гусеницы, вернул в рабочее состояние пулемёты на башнях. Но двигатели продолжали чихать и кашлять, большая часть машин серьёзно потеряла в скорости и манёвренности.