— Допросить, — распорядился я. — Лично займусь позже.

Я стоял над обезвреженной бомбой и смотрел на мёртвый металл, из которого ещё несколько минут назад могла вырваться смерть. Два удара. Одновременно. Академия и дворец. Один предотвращён в последний момент благодаря предупреждению Светлоярова и расторопности моих людей. Второй — нет.

Двое студентов погибли. Молодые ребята, которые пришли в академию учиться, строить будущее, служить княжеству. Теперь их тела, то, что от них осталось, лежат в лазарете, а семьи ещё даже не знают.

Манифест «Радикальных противников эгалитаризма» — фальшивка, в этом я был уверен. Слишком топорно, слишком очевидно, словно кто-то нарочно подбросил улику, указывающую на консерваторов. Настоящий враг прятался в тени, стравливая меня с недовольными боярами, пока сам готовил удары из-за угла.

Это не было случайностью. Не было стечением обстоятельств. Это была война — объявленная без предупреждения, без формального вызова, без чести.

Что ж. Я приму вызов.

Часы на стене показывали десять утра, когда я закончил отдавать последние распоряжения.

Академия была оцеплена силами гарнизона. Раненых студентов уже доставили в лечебницу, где Георгий Светов и его помощники делали всё возможное. Диверсанты — двое выживших — сидели в подвале резиденции, отвечая на вопросы. Обезвреженная бомба ушла на изучение, возможно, храня в себе какие-то зацепки.

Магофон завибрировал, и на экране высветилось имя Голицына.

Я ждал этого звонка. Нужно было сообщить ему о Василисе — о взрыве, о ранениях, о том, что его дочь жива благодаря шведскому принцу. Но когда я поднёс аппарат к уху, первым заговорил не я.

— Мирона похитили.

Голос московского князя звучал странно. Пусто. Словно кто-то вынул из него всё живое и оставил лишь оболочку.

— Когда? — спросил я.

— Два часа назад.

Утренний воздух в московском Кремле пах свежескошенной травой и цветущими яблонями. Шестилетний княжич Мирон Голицын бежал по гравийной дорожке, размахивая деревянной саблей и сражаясь с невидимыми врагами. За ним следовала няня, дородная женщина средних лет с добрым, но усталым лицом, и двое охранников в штатском.

Соловьёв наблюдал из тени старого дуба, стоявшего у кованой ограды парка. Модифицированные глаза с вертикальными зрачками позволяли ему видеть каждую деталь: как мальчик, выбежавший на лужайку, споткнулся о камень и чуть не упал, как няня привычно охнула, как один из охранников скользнул взглядом по периметру, не заметив неподвижную фигуру среди листвы.

Посланник князя Терехова ждал этого момента двое суток. Изучал расписание, запоминал маршруты патрулей, примечал слепые зоны сенсоров наблюдения. Информация от агента в московском дворце оказалась безупречно точной: схемы, время смены караула, привычки охраны.

Теперь оставалось только действовать.

Соловьёв достал из кармана артефакт связи и активировал его коротким импульсом магии. Через несколько секунд один из охранников вздрогнул, поднося руку к уху. Срочное сообщение от князя. Охранник отошёл в сторону, сосредоточенно вслушиваясь в тишину — на том конце никто не отвечал.

Второй охранник повернулся на звук треснувшей ветки за спиной.

Этого мгновения хватило.

Соловьёв скользнул из тени бесшумно, как сама смерть. Клинок вошёл в горло первого охранника прежде, чем тот успел обернуться. Быстрый, точный удар — ни крика, ни хрипа, только мягкий звук падающего тела на траву. Второй охранник начал разворачиваться на шум, но слишком поздно. Лезвие пересекло его шею, разрубая её до позвоночника. Няня открыла рот для крика, но звук застрял где-то на полпути: холодные пальцы сомкнулись на её горле, с хрустом дёрнув его в сторону, и женщина осела на землю, как марионетка с обрезанными нитями.

Мирон обернулся, услышав странный звук. Его глаза — голубые, как у покойной матери — расширились от ужаса при виде незнакомца, стоявшего над телами.

Мальчик не успел закричать. Рука в перчатке зажала ему рот, а другая активировала артефакт телепортации — небольшой металлический диск с выгравированными рунами. Одноразовый. Чертовски дорогой и столь же редкий.

Вспышка золотистого света поглотила обе фигуры.

Когда охрана спохватилась через несколько минут, на гравийной дорожке остались только три тела и деревянная сабля, упавшая в траву.

— Как это произошло? — мой голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало от сдерживаемого гнева.

Голицын говорил механически, словно зачитывал отчёт. Трое убитых. Использован артефакт телепортации — редкий, дорогой, с радиусом действия до пятидесяти километров. Точку прибытия отследили, но там уже пусто.

— Один из садовников издалека видел похитителя, — продолжал князь тем же мёртвым голосом. — Описание передано. Мои безопасники уже работают.

Я молчал, переваривая услышанное. Перед глазами стоял образ шестилетнего мальчика, который когда-то называл Василису «Иса», потому что не выговаривал букву «Л». Который дарил сестре камешки и обнимал её так крепко, словно боялся, что она снова исчезнет.

Дослушав, я ввёл его в курс дела по всему, что произошло в Угрюме.

— Три удара, — голос Голицына дрогнул впервые за весь разговор, — за один день. Моя дочь, мой сын, твоё правительство.

— Это не совпадение.

— Нет, — стиснув магофон так, что корпус застонал, согласился я.

— Но кто? — в голосе князя звучала отчаянная надежда, что я знаю ответ на этот вопрос.

Тот повис в воздухе. Терехов — первое имя, которое приходило на ум. Муромский князь имел мотив, имел ресурсы, имел повод для мести. Предупреждение Светлоярова указывало именно на него.

Но я не имел права ударить по ложному врагу.

Если я ошибусь, истинный виновник уйдёт от ответа и заляжет на дно, оставаясь опасным, как ядовитая змея в траве. Репутация пострадает, а угроза никуда не денется. Мне нужна была непоколебимая уверенность, прежде чем действовать.

А уверенности не было.

Гильдия Целителей. Они затаились после разгрома штаб-квартиры в Москве, после арестов членов верховного совета, после освобождения детей из приюта и фитомантов из Оранжереи. Но организация, пережившая войны и революции, не могла исчезнуть бесследно. У них оставались ресурсы, связи, люди, готовые действовать.

Или какой-нибудь знатный род, пострадавший от моих реформ. Те, чьи родственники сидели в тюрьмах после чисток или вовсе пошлин на плаху. Манифест «Радикальных противников эгалитаризма» мог быть фальшивкой, а мог быть и правдой.

Слишком много вариантов. Слишком мало данных.

— Допрашиваю диверсантов, — сказал я наконец. — Как только будет что-то конкретное — сообщу.

Пауза. Я слышал, как на том конце линии Голицын дышит — тяжело, с присвистом, словно каждый вдох давался ему с трудом.

— Найди, кто это сделал, Прохор, — произнёс московский князь, и в его голосе впервые за весь разговор прорезались живые эмоции: ярость, боль, отчаяние. — Найди — и я дам тебе всё, что нужно.

Связь оборвалась.

Я опустил магофон и несколько секунд смотрел на тёмный экран, собираясь с мыслями. Три координированных удара в один день. Академия, дворец, похищение. Два из трёх мы отбили или предотвратили. Третий — похищение Мирона — оказался единственным полностью успешным.

Это было не случайно. Кто бы ни стоял за атаками, он знал, что делает. Знал, где ударить больнее всего. Знал, что шестилетний мальчик и единственный наследник по мужской линии, идеальный рычаг давления на московского князя.

Коршунов стоял у окна, молча наблюдая за мной. Его жёсткое, обветренное лицо не выражало ничего, но в глазах я видел понимание. Начальник разведки ждал приказов.

— Мне нужны ответы, — я повернулся к нему. — Быстро. Кто стоит за всем этим? Куда бить?

Родион провёл ладонью по щетине.

— Это не работа одиночки, Прохор Игнатич, — произнёс он негромко, — и не случайность. Кто-то серьёзный решил, что терять ему уже нечего.