Утреннее солнце било в окна рабочего кабинета, расчерчивая паркет полосами света. Я просматривал последние документы к заседанию Думы — через два часа в большом зале соберутся бояре со всего княжества, и мне предстояло представить проект новых торговых соглашений с Москвой. На столе лежали аккуратные стопки бумаг: отчёты Приказов, экономические выкладки, списки приглашённых.

Дверь распахнулась без стука.

Коршунов влетел в кабинет так, словно за ним гнались все Бездушные Пограничья разом. Лицо начальника разведки было серым, как пепел, а в глазах плескалась тревога.

— Что? — я поднялся из-за стола, мгновенно отбросив бумаги.

— Взрыв в академии, — выдохнул Родион. — Несколько минут назад. Лаборатория номер семь. Двое студентов погибли, ещё с десяток ранены.

Холод разлился по венам, вытесняя всё остальное. Кто-то посмел. В моей академии. На моей земле.

— Василиса?

— Жива, — Коршунов провёл ладонью по щетине. — Шведский принц закрыл её собой, успел выставить защиту. Царапины, ушибы, ничего серьёзного. Но если бы не он…

Он не договорил, да и не требовалось.

Я представил, что могло случиться, и пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Василиса Голицына — дочь московского князя, погибшая в моей академии, на моей земле, под моей защитой. Голицын доверил мне свою дочь, принял её решение остаться в Угрюме, смирился с её выбором. И если бы сегодня ему пришлось забирать тело вместо живой девушки…

Альянс с Москвой рухнул бы в одночасье. Не потому что Дмитрий Голицын — мелочный человек, способный винить меня в чужом преступлении. Нет, он достаточно умён, чтобы понимать разницу между виной и ответственностью. Но горе отца — штука иррациональная. Каждый раз, глядя на меня, он видел бы человека, который не уберёг его дочь. Каждое наше совместное решение отравлялось бы этой тенью. А враги — те, кто устроил этот взрыв — получили бы именно то, чего добивались: трещину в самом важном из моих союзов.

Светлояров. Его предупреждение, полученное этой ночью. «Что-то явно произойдёт в ближайшие дни» — так он сказал. Я передал информацию Коршунову сразу после звонка, но враги действовали на опережение…

Люди Коршунова вместе с людьми Крылова начали прочёсывать город ещё ночью, но предупреждение пришло слишком поздно — диверсанты к тому моменту уже были на позициях, затаились, ждали утра. Мы искали иголку в стоге сена, не зная ни лиц, ни имён, ни точек удара. А они просто выжидали и привели план в исполнение.

Я подошёл к окну и уставился на город внизу. Угрюм просыпался, не подозревая о том, что произошло. Повозки катились по мощёным улицам, торговцы открывали лавки, дети бежали в школу. Мирная картина, за которой скрывалась война.

— Что известно о диверсантах?

— Нашли обрывок бумаги на месте взрыва. Чую запах подгоревшей каши, Прохор Игнатич. Манифест какой-то. «Радикальные противники эгалитаризма». Похоже, это дело рук врагов ваших реформ, дворян-консерваторов.

Слишком удобно. Слишком очевидно…

— Не верю, — покачал я головой. — Консерваторы ворчат в кулуарах, дают обиженные интервью в газеты, плетут интриги при дворе. Но теракты? Это не их почерк. Кто-то хочет стравить меня с ними, рассорить.

Коршунов нахмурился, переваривая мои слова.

— Думаете, колода краплёная? Что настоящий враг прячется за спинами недовольных бояр?

— Именно, — я нахмурился и повернулся к нему. — И меня беспокоит другое. Взрыв в академии — это больно, это жертвы, это удар по репутации. Но для того, кто способен организовать операцию такого уровня, это слишком мелко. Должно быть что-то ещё.

Мысль оформилась мгновенно, как вспышка молнии в грозовом небе. Заседание Думы. Через два часа в большом зале соберутся десятки бояр, главы всех Приказов, мои ближайшие сподвижники. Лакомая цель для любого врага.

— Дума, — произнёс Коршунов одновременно со мной, и наши взгляды встретились.

Здание Боярской думы — отдельное строение на центральной площади Угрюма, в пяти минутах езды от резиденции. Большой зал заседаний, галереи для гостей, служебные помещения.

— Мы начали проверку сразу после ночного сигнала, — добавил он, — но тихо, без шума, чтобы не поднимать панику среди гостей.

— Форсируй, — приказал я. — Задействуй все ресурсы. Всех людей Крылова, всю охрану, собак. Мне плевать на панику и сплетни. Прочесать каждый угол, каждый подвал, каждый чулан. Перетряхнуть каждого слугу и гардеробщицу до трусов.

Родион кивнул и потянулся к магофону.

— Ещё кое-что, — остановил я его. — Немедленная эвакуация тех, кто уже прибыл в здание Думы. И оцепить город. Никого не впускать и не выпускать без моего личного разрешения.

— А если кто-то начнёт возмущаться? Бояре — народ обидчивый.

— Пусть бухтят сколько влезет. Лучше обиженные гости, чем мёртвые.

Коршунов исчез за дверью, и вскоре я услышал, как на улице загремели команды, затопали сапоги, залаяли собаки. Особняк пришёл в движение, превращаясь из парадной резиденции в осаждённую крепость, а у здания Думы началась настоящая суета.

Я остался у окна, прокручивая в голове варианты. Терехов? У муромского князя был мотив — месть за разгром его лабораторий, за ультиматум Голицына. После предупреждения от Светлоярова мы знали, что угроза исходит именно оттуда. Вопрос лишь в том, насколько глубоко враг проник в мой город.

Минуты тянулись, как часы. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Из окна я видел, как охранники выводят из здания недоумевающую прислугу, как группы с собаками входят в боковые двери, как у ворот выстраивается оцепление. Несколько экипажей с боярами уже подъехали к парадному входу и теперь стояли в стороне — их владельцев вежливо, но твёрдо попросили подождать.

Двадцать пять минут. Тридцать.

Магофон в кармане завибрировал. Голос Коршунова звучал напряжённо:

— Нашли. Приёмная при входе, где складывают подношения для князя перед церемониями. Корзина с яблоками, якобы от крестьян из дальней деревни — её доставили вчера вечером, должны были вручить тебе на открытии заседания. Под яблоками двойное дно. Артефакт. Металлический цилиндр с рунами.

Я сцепил зубы до хруста. «Вручить на открытии…» Корзину внесли бы в зал, поставили передо мной, и когда я потянулся бы к крышке или просто оказался рядом…

— Никому не трогать. Вызывай артефактора.

В большом зале царила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием охранников, обступивших нишу полукругом. На полу перед ними стояла обычная с виду плетёная корзина, накрытая льняной тканью. Рядом, аккуратно сложенные, лежали румяные яблоки, которые кто-то уже успел вынуть. А в центре корзины, в углублении двойного дна, поблёскивал металлический цилиндр размером с предплечье, покрытый тонкой вязью рун.

Магистр Сазанов прибыл через пять минут. Пожилой преподаватель опустился на колени перед корзиной и несколько секунд изучал артефакт, не прикасаясь к нему. Затем достал из сумки набор инструментов и принялся за работу.

Руки старого артефактора не дрожали ни на секунду. Он методично отключал руну за руной, бормоча себе под нос какие-то формулы, и я видел, как красноватое свечение бомбы постепенно гаснет, сменяясь тусклым мерцанием мёртвого металла.

— Готово, — произнёс Сазанов наконец, поднимаясь и отряхивая колени. — Обезврежено. Можете забирать для изучения.

— Мощность? — спросил я.

Артефактор посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула усталость.

— Достаточно, чтобы обрушить половину зала, Ваша Светлость. Вместе со всеми, кто в нём находился бы.

Я кивнул, не позволяя эмоциям прорваться наружу. Германн Белозёров. Стремянников. Главы Приказов. Игнатий Платонов. Дюжины и дюжины бояр. Если бы бомба сработала во время заседания…

— Диверсанты, — Коршунов подошёл ко мне, на ходу убирая магофон. — Трое. Пытались уйти через западные врата, но там уже стояло оцепление. Короткая перестрелка. Одного положили на месте, двоих взяли живыми.