— Правильно ли я понимаю, — я позволил себе лёгкую иронию, — что есть вероятность того, что ветер дует из Костромы в Угрюм?

Морозов кивнул:

— Щербатов недоволен. Очень недоволен.

— Причины?

— Их несколько, — боярин загнул палец. — Начну с денег, потому что с них всё и началось. Костромские купцы ходят к князю жаловаться — чуть не каждую неделю. Раньше северные караваны шли через нас, теперь — мимо. Три крупных торговых дома за последний год перевели конторы во Владимир. Гильдейские взносы, налоги, рабочие места — всё туда. Один мой сосед-помещик, имеющий долю в торговом доме, сказал прямо: «Там налоги ниже, дороги лучше, а чиновники не дерут взятки». Щербатов это слышит от своих советников каждый день. И с каждым днём злится всё сильнее.

Это совпадало с тем, что говорил Маклаков на нашей последней встрече. Экономический успех становился политической проблемой — богатеющий сосед раздражает сильнее, чем открытый враг.

— Вторая, — продолжил Морозов, — миграция знати. Боярин Звягинцев и Одинцов отправили детей учиться в вашу академию и сами перевезли семьи. Постепенно идёт отток. Налоговая база сужается, боярское ополчение слабеет.

— Логично.

— Третья — идеологическая, — Морозов чуть понизил голос. — Щербатов выступил резким критиком ваших образовательных реформ.

Я прекрасно это помнил. В эфире канала «Содружество-24» костромской князь назвал мои инициативы «чистой воды популизмом», заявив, что простолюдины «генетически не способны к высшей магии».

— Для него это больше, чем политика, — продолжил Морозов. — Это… одержимость. Он и у себя в княжестве ревностно охраняет знания от черни. Академия закрыта для всех, кто не докажет три поколения дворянства. Даже богатые купцы не могут пристроить детей — только если выкупят титул. Щербатов искренне верит, что магия — дар избранных, и размывать границы сословий опасно для самих основ общества.

Н-да… Такие люди особенно опасны. Циника можно перекупить, труса — запугать. Но тот, кто искренне верит в собственную правоту, будет сражаться до конца.

— Четвёртая, это одна из причин, почему я увожу дочь из Костромы. — Никита Дмитриевич помрачнел. — После того как вы разворошили это осиное гнездо с Обществом Призрения… К нам прибежали двое купцов, из тех, кого ваши люди не успели взять. Щербатов мог бы тихо спрятать их где-нибудь в глуши, но он выбрал иначе — принял под личное покровительство. На виду у всех.

Он замолчал, и я видел, как дёрнулся мускул на его скуле.

— Все знают, за что их разыскивают. Все знают, что делало это Общество. Дети, князь!.. И Щербатов всё равно их укрыл — только чтобы показать, что ему плевать на ваши требования о выдаче, что вы ему не указ.

— Пятая — личная. Щербатов крайне недоволен вашим возвышением. Считает вас угрозой устоявшемуся порядку вещей.

— И шестая? — спросил я, заметив, что Морозов не торопится заканчивать.

Боярин помедлил:

— Щербатов — давний союзник князя Шереметьева. А война с тем — лишь дело времени.

Последние слова повисли в воздухе. Шереметьев — узурпатор ярославского престола, убийца отца Ярославы. Рано или поздно этот счёт придётся закрыть. И если Щербатов стоит за его спиной…

— Благодарю за откровенность, — сказал я после паузы.

Морозов поднялся:

— Я выбрал сторону, князь. Хочу, чтобы вы полностью понимали обстановку.

Когда дверь за ним закрылась, я остался один. Через высокие окна в кабинет лился вечерний свет, окрашивая стены в медовые тона.

Щербатов. Ещё один фронт, который рано или поздно придётся открыть. Впрочем, пока — не главный. Сначала Гильдия, потом Терехов, а уж затем можно будет заняться костромским князем и его ярославским союзником.

Морозовы — не первые и не последние. За последние два месяца — одиннадцать боярских родов. С землёй, с деньгами, с влиянием. Не все такие крупные, как эти, но тенденция ясна.

Раньше в Угрюм ехали отчаявшиеся: младшие сыновья без наследства, вдовы с долгами, беглецы из опалы. Теперь едут полноценные боярские роды — те, кто видит будущее и хочет в нём участвовать.

Это — начало. Если я одержу ещё одну значительную победу, поток усилится. Когда же присоединю Ярославль — станет рекой. Аристократия не глупа. Она чувствует, куда движется история. Старые порядки трещат по швам, и умные люди ищут место в новом мире, пока это место ещё можно выбрать, а не получить в принудительном порядке.

Вопрос только в том, сколько из них придут добровольно — и сколько придётся заставить.

Вечернее солнце окрашивало новые кирпичные стены в медовый цвет, когда Никон свернул в проулок между домами третьего квартала. Захар поручил ему обойти заселённые корпуса, посмотреть, как народ устраивается, послушать разговоры — не зреет ли где недовольство, не тлеет ли обида. После того схода, когда князь лично разбирался с дракой в трактире, управляющий стал осторожнее.

«Ты мне не доноси, — сказал тогда Захар, почёсывая клочковатую бороду, — ты настроения щупай. Чтоб я знал, где соломки подстелить, пока не полыхнуло».

Никон поднялся на второй этаж углового дома, проверяя по списку, кто куда заселился. Семья бывшего старосты Прокопа, из тех, кто ещё помнил Угрюмиху деревней в три десятка дворов. Напротив — Седаковы, суздальские. Глава семейства пришёл сюда каменщиком на сезон, да так и остался, когда князь предложил постоянное место и жильё.

На лестничной площадке третьего этажа Никон остановился, услышав голоса. Осторожно выглянул из-за угла и замер, не желая мешать.

Двери двух квартир были распахнуты настежь. Жена Прокопа, дородная женщина в цветастом переднике, протягивала соседке глиняную миску, накрытую чистой тряпицей.

— Огурцы по материному рецепту, — говорила она, — с хреном и смородиновым листом. Попробуй, Настасья, у вас в Суздале небось по-другому солят.

Седакова приняла угощение, заглянула под тряпицу и улыбнулась:

— Благодарствую, Марфа. А я тебе завтра пирог принесу — с капустой, как у нас делают.

В глубине коридора сам Седаков, пожилой высокий мужик, что-то объяснял мальчишке лет двенадцати, сыну Прокопа. Каменщик размахивал руками, показывая то высоту, то ширину, и парнишка слушал с открытым ртом.

— А вот тут, — Седаков провёл ладонью по воздуху, — мы перемычку ставили. Хитрая работа: камень на камень, без раствора пока, чтоб усадку дало. Потом уже заливали. Я рассказывал, может, помнишь?

— Помню, — кивнул мальчик. — А меня научишь?

— Отчего ж не научить, коли охота есть.

В углу, на лестничной площадке возились дети помладше.

Никон отступил назад, стараясь не издать шума. Он видел достаточно.

Две недели назад эти же семьи могли бы сцепиться из-за очереди к колодцу или места на рынке. «Понаехали тут» — слышал он не раз от местных. «Деревенщина дикая» — огрызались приезжие. А теперь — соленья, разговоры про кладку, дети играют вместе, словно знакомы с рождения.

После того схода полегчало, думал помощник управляющего, спускаясь по лестнице. Драк за неделю — ни одной. Вчера в трактире видел: местные с приезжими за одним столом сидят, пиво пьют, байки травят. Плотник из Коврова угощал кузнеца Фрола, а тот ему что-то про заказ на подковы втолковывал.

Выйдя на улицу, Никон достал из кармана блокнот и карандаш. «Третий квартал, дом угловой, — записал он. — Заселение идёт нормально. Конфликтов нет. Соседи ладят».

Захар будет доволен. Всё само собой утряслось, как вода в реке после половодья. Людям просто нужно было время притереться друг к другу, понять, что живут теперь одной жизнью, строят один город.

Луна показалась на небе, когда Захар закончил свой доклад. Управляющий стоял у стола, сцепив руки за спиной, и ждал моей реакции.

— Значит, за неделю ни одной драки, — повторил я, откидываясь в кресле.

— Ни единой, ваша светлость, — подтвердил он, довольно почёсывая клочковатую бороду. — Притёрлись, стало быть.