Я отметил про себя эту формулировку. «Землю» — не «службу». Значит, передо мной практик, управленец, человек, привыкший работать с реальными вещами.

— Могли бы, — повторил я, — но вы здесь. Что изменилось?

Морозов откинулся на спинку кресла и посмотрел мне прямо в глаза:

— Вы изменились. Вернее — мир вокруг вас. Я смотрю на то, что происходит во Владимире. Смотрю на Угрюм. Вижу будущее, — он помолчал, — а в Костроме, увы, не вижу.

Он не стал развивать мысль, давая словам осесть. Вместо этого обвёл взглядом кабинет — простую обстановку, карту на стене, стопки документов на моём столе.

— Знаете, что меня поразило, когда я впервые приехал сюда? — спросил он. — Не стены, не академия и не убитые Кощеи. Дороги.

Я приподнял бровь.

— Дороги?

— У нас в Костроме главный тракт латают каждую весну. Каждую весну — одни и те же ямы. Деньги выделяют, подрядчики берут, ямы остаются, — он усмехнулся. — Здесь я проехал от границы до города — ни одной выбоины. Мосты новые. Указатели на перекрёстках. Мелочь, да? Но я двадцать лет управляю поместьем и знаю: если дороги в порядке, значит, всё остальное тоже работает.

Я позволил себе мысленную усмешку. Морозов видел лишь результат. Если бы он знал, чего стоили эти дороги… Полгода борьбы с разгильдяйством и воровством. «Ночь пустых кресел» вычистила многих воров, казалось бы, урок очевиден, но нет. Крупные казнокрады сидели в камерах, но мелкие решили, что их час настал — можно воровать по чуть-чуть, и никто не заметит. Они искренне не понимали, почему нельзя по-старому.

Первый подрядчик на ремонте владимирского тракта попытался по привычке закупить щебня на треть меньше, чем указано в смете, а разницу положить в карман. Крылов вытащил его из постели в три часа ночи и отвёз на тот самый тракт — показать, как выглядит яма, в которую провалились колёса телеги с ранеными Стрельцами после стычки с Бездушными. Подрядчик вернул деньги до копейки и доложил щебень за свой счёт, чтобы не уехать на каторгу. Слух разошёлся быстро. Второй подрядчик уже не рискнул. Третий — тем более. Страх работает надёжнее совести, как бы печально это ни звучало. Крылов шутил, что его люди знают каждую кочку на каждом тракте княжества — столько раз пришлось выезжать на проверки.

Меж тем, супруга Морозова — Мария, статная женщина с тёмными волосами, собранными в строгий узел, подалась вперёд:

— А я смотрела на академию. Алексей писал письма, но я не верила, пока не увидела своими глазами.

— Что именно?

— Он учился в Казанской академии три года, — в её голосе прозвучала горечь матери, наблюдавшей, как талант ребёнка растрачивается впустую. — Три года. Вырос на две ступени. Мы платили тысячу в год, нанимали репетиторов, покупали редкие ингредиенты для практик. Две ступени…

— А здесь? — я перевёл взгляд на сына.

Алексей, двадцатидвухлетний молодой человек с отцовскими серыми глазами, ответил сам:

— Полтора ранга за полгода. Без репетиторов. Без взяток экзаменаторам.

— Взяток? — переспросил я.

Морозов-старший криво усмехнулся:

— В Казани это называется «добровольные пожертвования в фонд развития академии». Тысяча рублей, и сын профессора магии внезапно оказывается в одной группе с вашим. Две, и ваш попадает на практику к лучшему наставнику. Три, и экзаменатор не замечает ошибок в теоретической части экзамена.

— А если не платить?

— Тогда твой сын три года учит теорию по учебникам столетней давности, — вставила Мария. — И выходит с дипломом, который годится только на стене дырки закрывать.

Алексей кивнул:

— Здесь учат по-другому. На первом занятии наставник спросил, убивал ли кто-нибудь из нас Бездушного. Трое подняли руки — все из Пограничья. Он сказал: 'Эти трое будут помогать остальным на полевых выходах. Потому что книжки не кусаются, а твари — ещё как.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Узнавал методы Дубинина.

— И как прошёл первый полевой выход?

— Я чуть не обделался, если честно, — Алексей сказал это без смущения, как констатацию факта. — Трухляк выскочил из кустов в трёх метрах. В Казани нам показывали картинки. Здесь я понял, почему от них покалывает пальцы за двадцать шагов и почему воздух становится таким, будто в грудь залили свинец.

— Я была против, — тихо добавила Мария. — Писала письма, требовала забрать его. А потом он приехал на каникулы и показал, что умеет. Не фокусы для гостиной — настоящую боевую магию. И я… — она запнулась. — Я поняла, что впервые за три года мой сын учится чему-то настоящему.

Алексей посмотрел на меня прямо:

— Я наконец-то почувствовал, что моя магия нужна. Не для того, чтобы охлаждать вино на приёмах, — для дела. Когда ты в лесу и сбоку кричат «щит!», ты судорожно ставишь этот чёртов щит, и человек жив… — он запнулся, подбирая слова. — В Казани мне было скучно. Здесь мне страшно. Но здесь я живу, а там — существовал.

Гидромант. Коршунов упоминал его в досье — талантливый, но в Казани его задвигали.

Я перевёл взгляд на двенадцатилетнюю Софью. Девочка сидела неподвижно, но глаза её жадно впитывали обстановку, скользя по карте на стене, по стопке документов на моём столе, по моему лицу. Любопытство, не страх. Хороший знак.

— Что вы предлагаете? — спросил я, возвращаясь к главе семейства.

Морозов выложил карты на стол — не в переносном смысле, а буквально: достал из портфеля несколько бумаг и разложил передо мной.

— Наши земли под Костромой — продаём. Уже есть покупатель, цена хорошая. Капитал — сто двадцать тысяч рублей — вкладываем в ваши облигации, — он говорил деловито, без эмоций. — Сын продолжает учёбу, после выпуска — на службу. Дочь — в вашу школу для девиц, потом в академию, если проявит дар. Я сам готов работать — управлял поместьем двадцать лет, знаю землю, знаю людей.

— А взамен?

— Земля здесь. Не поместье — участок под строительство. Дом для семьи. И место в вашей системе, — Морозов чуть наклонил голову. — Не по праву рождения — по праву службы. Как вы и говорите.

Последние слова он произнёс с едва заметным нажимом. Проверял, насколько мои публичные заявления соответствуют реальной политике. Умный ход.

Я откинулся в кресле, позволяя тишине повисеть в воздухе. Изучал семейство, оценивал, взвешивал.

Это не Воскобойников, который поверил почти вслепую, ещё когда Угрюм казался большинству безнадёжным захолустьем. Передо мной сидел опытный управленец с холодным расчётом. Морозов взвесил риски — и решил, что ставка на меня лучшая из доступных. Такие люди ценны. Они не предадут из-за обиды или уязвлённой гордости. Только из-за выгоды. А я умею делать так, чтобы выгода была на моей стороне.

— Земледельческий приказ, — сказал я наконец. — Нужен человек, который понимает сельское хозяйство в помощь боярину Воскобойникову. Не теоретик — практик. Справитесь?

Морозов кивнул без колебаний:

— Справлюсь.

— Алексей — после выпуска поговорим. Гидроманты нужны всегда. Софья — если проявит дар, академия. Если нет — школа, потом служба по способностям. Участок под дом — выделим в новом квартале. Не в центре, но и не на окраине.

Морозов протянул руку:

— По рукам, князь.

Я пожал её. Крепкое рукопожатие человека, привыкшего держать слово.

Они не клялись в вечной верности. Не падали на колени. Это была сделка — честная, открытая, взаимовыгодная. Такие я ценил по-своему. Пылкие клятвы забываются, когда приходит беда. Расчёт — помнится.

Никита жестом попросил семью выйти. Мария поднялась первой, за ней последовали дети. Софья бросила на меня ещё один любопытный взгляд, прежде чем дверь закрылась.

— Есть ещё кое-что, — негромко произнёс Морозов, когда мы остались вдвоём. Он помолчал, словно взвешивая, стоит ли продолжать. — Информация, которая может вам пригодиться. Или не пригодиться — зависит от того, как повернётся.

Я молча ждал.

— В Костроме что-то затевается. Князь наращивает боеспособные силы. Многие понимают, куда дует ветер.