— Значит… — голос срывается, — это была она? Все эти недели я разговаривал с Кариной?

Полина кивает, опустив голову.

— А ты знала об этом?

Пауза длится вечность. Потом тихий шёпот:

— Знала. И не остановила её. Я думала… думала, что когда мы встретимся, ты сразу поймёшь, что я не та, кого искал. И всё само собой закончится.

В ушах шумит. Обрывки воспоминаний проносятся в голове: сообщения о детских страхах, о мечтах, о том, как страшно доверять людям после предательства. Всё это писала Карина? Холодная, неприступная Карина, от одного взгляда которой я терял голову?

— Почему? — Голос звучит чужим, надломленным. — Почему ты мне не сказала? На первом свидании, на втором… Мы встречались, разговаривали, а ты молчала!

— Потому что… — Полина поднимает на меня полные слёз глаза. — Потому что не почувствовала к тебе искры. А Карина убеждала, что нужно дать нам время, что чувства могут прийти постепенно.

Искры. Той самой искры, которую я отчаянно искал с ней на всех наших встречах, а находил только в сообщениях. В сообщениях от совершенно другого человека.

Отхожу к противоположной стене, опираюсь о кирпич спиной. Руки дрожат, то ли от шока, то ли от подступающей ярости.

— Значит, когда я рассказывал о войне, о том, что до сих пор просыпаюсь в холодном поту, — поворачиваюсь к ней, — это всё читала она?

— Да, — едва слышно.

— И о том, что не могу доверять женщинам после Стеши?

— Да.

— И о том, как тяжело было хоронить товарищей?

— Артём, пожалуйста…

— Отвечай! — взрываюсь я.

— Да! — кричит она сквозь слёзы. — Да, она всё знает! Каждое твоё слово, каждое откровение!

Ярость поднимается раскалённой волной, заливает сознание красным. Я раскрывал перед незнакомкой самые болезненные раны. Рассказывал то, о чём не говорил даже сёстрам. Доверил ей свою боль, свои страхи, а она играла со мной, как кукловод с марионеткой.

— Где она? — спрашиваю я, и голос звучит как лёд.

— Что?

— Где Карина? Сейчас!

Полина вздрагивает от моего тона, инстинктивно делает шаг назад.

— Дома, — шёпчет. — Артём, пожалуйста, не надо… Она не хотела причинить боль. Она просто…

— Просто что? — разворачиваюсь к ней всем телом. — Просто решила поиграть чужими чувствами? Просто подумала, что имеет право лезть в чужую жизнь и всё в ней переворачивать?

— Она хотела помочь! Мне и тебе!

— Помочь⁈ — Смех вырывается сам собой, но в нём нет ничего весёлого. — Она обманывала нас обеих! И меня, и тебя. Ты хоть понимаешь это?

Полина плачет теперь открыто, не пытаясь скрыть слёзы.

— Понимаю, — всхлипывает она. — И мне так стыдно… Так больно…

Стыдно. Мне тоже стыдно до дрожи в коленях. За то, что поверил. За то, что открылся. За то, что позволил сыграть на своих чувствах, как на музыкальном инструменте.

Иду к выходу, но у самой двери останавливаюсь:

— Знаешь что, Полина? В следующий раз, когда твоя лучшая подружка решит кому-то «помочь», передай ей: пусть со своей жизнью экспериментирует. А в чужую не лезет.

Выхожу, с силой хлопнув дверью. Звук разносится по тихому дворику, отдаётся в ушах. Где-то играет музыка, смеются люди — жизнь идёт своим чередом, не подозревая, что в одном маленьком дворике только что рухнул чей-то мир.

Добираюсь до машины на автопилоте. Сажусь за руль, завожу двигатель, но не трогаюсь с места. Руки лежат на руле, взгляд устремлён в никуда.

Карина. Всё это время я переписывался с Кариной.

Та женщина, от одного взгляда которой у меня учащался пульс, оказывается, ещё и понимает мою душу. Видит меня насквозь. Знает каждую мою слабость, каждый страх…

А я, как последний идиот, метался между двумя женщинами, не понимая, что передо мной один человек. Точнее, один настоящий, и его отражение в кривом зеркале.

Давлю на газ. Машина срывается с места с визгом шин, выносится на дорогу. Нужно уехать отсюда. Подальше от этого места, от этих запахов корицы и ванили, от воспоминаний о том, как я строил планы на будущее с женщиной-призраком.

АРТЁМ

Доезжаю до аэродрома в бешенстве. Двигатель рычит под капотом, коробка передач хрустит от резких переключений. Каждый поворот руля даётся с усилием, руки дрожат от подступающей ярости.

Ангар встречает привычной прохладой и запахом машинного масла. Включаю свет, и яркие лампы заливают бетонный пол, освещают силуэт нашего самолёта. Обычно это место успокаивает, даёт ощущение контроля. Сегодня даже здесь не найти покоя.

Достаю телефон дрожащими пальцами. Открываю то чёртово приложение, которое стало для меня окном в другой мир. Все наши разговоры, все те ночи, когда я делился самым сокровенным…

Набираю сообщение, стираю, набираю снова. Слова путаются, мысли скачут. Наконец печатаю коротко и зло:

«Нужно поговорить. Сейчас. Объясни мне, какого хрена происходит.»

Отправляю, не раздумывая. Пусть знает, что игры закончились.

Телефон молчит тридцать секунд. Минуту. Потом загорается экран от входящего звонка.

Принимаю не сразу, дав прозвонить несколько гудков. Нужно взять себя в руки.

— Алло, — говорю холодно.

— Артём… — Её голос дрожит. Тот самый голос, который звучал так уверенно в кондитерской, сейчас надломлен. — Ты знаешь.

Не вопрос. Утверждение.

— Знаю, — рычу в трубку. — Всё знаю. И хочу услышать от тебя, как ты могла…

— Не по телефону, — перебивает она. — Пожалуйста. Приезжай ко мне. Я всё объясню.

— Объяснишь? — Смех срывается с губ, горький и злой. — Что тут объяснять? Ты лгала мне. Читала мою душу, как открытую книгу, а сама прикидывалась…

— Артём, прошу тебя! — В голосе слёзы. — Дай мне шанс всё рассказать. Да, я виновата. Да, я солгала. Но ты не знаешь причин. Не знаешь, что со мной происходило всё это время…

Пауза. Слышно только тяжёлое дыхание: её дыхание и моё.

— Жди, — бросаю и сбрасываю звонок.

Стою посреди ангара, сжимая телефон так, что пластик трещит в пальцах. Каждая клеточка тела вибрирует от накопившейся ярости. Хочется что-то сломать, разбить, выплеснуть всё наружу.

Но нет. Сначала поеду к ней. Выясню всё до конца. Узнаю, зачем она это сделала. И только потом решу, что делать с этой информацией.

Выхожу из ангара, запираю за собой. Мотоцикл стоит рядом с машиной: чёрный, мощный, привычный. Сегодня именно он нужен. Скорость, ветер в лицо, рёв двигателя, заглушающий мысли.

Завожу мотор, и Кавасаки отвечает рычанием хищника. Газ в пол, и асфальт летит под колёсами. Ночной город размазывается огнями по краям зрения. Ветер хлещет по лицу, выдувает из головы лишние слова.

Еду к ней. К женщине, которая знает обо мне больше, чем кто-либо на этом свете. К той, что играла моими чувствами, как профессиональный кукловод.

Еду узнать правду. Какой бы болезненной она ни оказалась.

Дорога приводит к тихому району в центре города. Двухэтажный дом с аккуратным палисадником, свет в окнах первого этажа. Паркую мотоцикл у калитки, снимаю шлем. Руки всё ещё дрожат, и уже не разобрать, от скорости это или от ярости.

Поднимаюсь по ступенькам. Дверь открывается прежде, чем успеваю постучать. Карина стоит на пороге в домашней одежде: в мягких джинсах и светлом свитере. Волосы растрёпаны, глаза красные. Она выглядит так, будто плакала.

— Проходи, — говорит тихо, отступая в сторону.

Захожу в прихожую, осматриваюсь. Как и в прошлый раз, уютно, по-женски. Пахнет чем-то сладким: ванилью и корицей. Из кухни доносится аромат свежей выпечки.

— Испекла печенье, — произносит она, словно извиняясь. — Когда нервничаю, всегда готовлю. Это помогает…

— Хватит, — перебиваю резко. — Не надо мне сейчас рассказывать про свои привычки. Я не за этим приехал.

Она вздрагивает от тона, но кивает.

— Конечно. Пройдём в гостиную?

Следую за ней по коридору. Комната небольшая, но светлая. Мягкие диваны, книжные полки, фотографии на стенах. Домашняя, тёплая атмосфера, которая сейчас действует на нервы. Я не готов к уюту. Я готов к войне.